что такая у него манера? – гадала я. – Или потому, что говорит на иностранном языке? Или потому, что считает нужным говорить медленно, предполагая, что иначе (Ввиду того, что мы американцы? Ввиду того, что мы еще дети?) мы не поймем его слова?
– На мой взгляд, это самая смелая книга из всех, что я написал. – Он кивнул нам. – Самая неистовая моя книга.
– Мы с нетерпением ждем возможности ее прочесть, – сказала я, всё еще надеясь, что он заговорит о «Волшебной горе».
– Но в то же время это книга моей старости, – продолжал он. Долгая, долгая пауза. – Мой «Парцифаль», – сказал он. – И, конечно, мой «Фауст».
Казалось, он на миг отвлекся, словно вспоминая что-то. Закурил новую сигарету, слегка повернулся в кресле. Потом положил сигарету в пепельницу, потеребил указательным пальцем усы; помню, мне показалось, что его усы (никто из моих знакомых не носил усов) словно малюсенькая шляпа над губой. Я призадумалась: не значит ли это, что разговор окончен?
Но нет, он продолжил. Помню словосочетания «судьба Германии»… «демоническое и бездна»… а также «фаустовская сделка с дьяволом». Несколько раз всплывало имя Гитлера. (Затронул ли он проблему Вагнера – Гитлера? Кажется, нет.) Мы изо всех сил старались продемонстрировать, что его слова для нас – не совсем пустой звук.
Вначале я ничего, кроме него, не видела: обстановка комнаты расплывалась – так действовал трепет перед физическим присутствием Манна. Но потом я начала замечать всё новые и новые подробности. Например, предметы, разложенные на столе довольно беспорядочно: ручки, чернильница на подставке, книги, бумаги, а также выводок маленьких фотокарточек в серебряных рамках, обращенных ко мне оборотными сторонами. Что до картин и фото на стенах, то я узнала в лицо только Ф. Д. Р.: снимок с автографом, президент был запечатлен с кем-то еще – как смутно припоминаю, с мужчиной в форме. И книги, книги, книги на стеллажах от пола до потолка, две стены книг. Находиться в одной комнате с Томасом Манном было волнующе, грандиозно, потрясающе. Но в то же время я слышала зов сирен – меня манила первая личная библиотека, которую я увидела своими глазами.
Пока Меррил подавал мяч, давая понять, что по части легенды о Фаусте он не полный невежда, я украдкой разглядывала библиотеку, пытаясь ее мысленно сфотографировать. Как я и ожидала, почти все книги были немецкие, много собраний сочинений в кожаных переплетах; озадачивало, что лишь немногие названия поддавались расшифровке (я и не подозревала о существовании готического шрифта). Немногочисленные американские книги, все явно изданные недавно, опознавались сразу – по ярким, как бы вощеным обложкам.
Теперь он говорил о Гёте.
Мы с Меррилом действовали так, словно и впрямь отрепетировали всё заранее: нащупали учтивый, ненатужный ритм разговора, задавая вопросы, едва казалось, что студеный поток слов Томаса Манна оскудевает, почтительно восхищаясь каждым его высказыванием. Меррил был тем Меррилом, который мне так полюбился: спокойным, обаятельным, ни в коем смысле не глупым. Я устыдилась своих опасений, что перед Томасом Манном Меррил опозорится и заодно опозорит меня. Меррил справлялся отлично. А я, сказала я себе, на троечку. Сюрпризом тут был Томас Манн: я ожидала, что понять его будет сложнее.
Меня бы не покоробило, если б он говорил, словно книга. Мне того и хотелось, чтобы он говорил, словно книга. Но меня начало смутно коробить (как я формулирую теперь, тогда я так сформулировать не смогла бы), что он говорит, словно книжная рецензия.
В эту минуту он говорил о художнике и обществе, фразами, которые я помнила по его интервью в The Saturday Review of Literature – еженедельнике, который, по моему разумению, я переросла, открыв для себя затейливую прозу и замысловатые споры в Partisan Review – его я совсем недавно стала регулярно покупать в лавке на Голливудском бульваре. Но, рассудила я, если слова, произносимые им сейчас, кажутся мне слегка знакомыми, всё потому, что я прочла его книги. Откуда ему знать, с какой истовой читательницей он столкнулся в моем лице? Разве он обязан говорить что-то, чего еще никогда не говорил? Я отказывалась разочаровываться.
Задумалась: а не сказать ли ему, что «Волшебная гора» мне так понравилась, что я прочла ее два раза? Нет, ерунда какая-то. Вдобавок я боялась, что он спросит меня о какой-нибудь из своих книг, которых я не читала, хотя он пока не задал ни одного вопроса.
– «Волшебная гора» для меня очень много значит, – отважилась я, наконец, с чувством «сейчас или никогда».
– Иногда случается, – сказал он, – что у меня спрашивают, какой из своих романов я считаю величайшим.
– А-а, – сказала я.
– Да, – сказал Меррил.
– Я бы сказал, и именно так я отвечал в недавних интервью…
Он помедлил. Я затаила дыхание.
– «Волшебная гора».
Я выдохнула.
Дверь распахнулась. Вот оно, избавление: вошла медлительной поступью жена-немка, в руках поднос с печеньем, маленькими пирожными и чайным сервизом. Нагнулась, пристраивая его на низкий столик перед софой, придвинутой к стене. Томас Манн встал, обогнул письменный стол, поманил нас к софе; я подметила, что он очень худой. Мне хотелось поскорее вернуться в сидячее положение, и я присела рядом с Меррилом там, где велели, едва Томас Манн расположился неподалеку, в кресле с подголовником. Катя Манн налила чай из тяжелого серебряного чайника в три хрупкие чашки. Когда Томас Манн поставил блюдце себе на колени и поднес чашку ко рту (мы в унисон последовали его примеру), жена сказала ему вполголоса несколько слов по-немецки. Он покачал головой. Ответил по-английски: «Это неважно» или «Не сейчас», что-то в этом роде. Она отчетливо вздохнула и вышла из кабинета.
– Ну-с, – сказал он, – теперь мы будем есть. – И без улыбки указал нам на пирожные: угощайтесь, мол.
На краю низкого столика с подносом стояла маленькая египетская статуэтка; в моей памяти отпечаталось, что это была вотивная фигурка для погребального обряда. Она напомнила мне, что Томас Манн написал книгу «Иосиф в Египте», ее я однажды полистала в Pickwick и как-то не прониклась. Надо попробовать заглянуть в нее снова, решила я.
Все молчали. Я ощутила, какая насыщенная, сосредоточенная тишина стоит в этом доме – такой тишины я прежде никогда не ощущала; а еще почувствовала замедленность и скованность каждого своего движения. Глотнула чаю, велела себе не насорить крошками печенья, тайком переглянулась с Меррилом. Наверное, на этом всё.
Поставив чашку и блюдце на поднос, а затем прикоснувшись к уголку рта краешком плотной белой салфетки, Томас Манн сказал, что ему всегда приятно знакомиться с молодыми американцами, что в них ощущаются бодрость, здоровье и оптимистичный в своей основе характер великой страны. Я упала духом. Сбываются мои худшие предчувствия:
