будто сторонилась окружающих. Всегда таскала с собой ноты Бетховена, хотя поступать в консерваторию не собиралась. Говорила, что еще не определилась с университетом. Мне почему-то захотелось с ней подружиться. В ней чувствовалась взрослая усталость – не по-детски много тайн, равнодушие ко всему. Я познакомила Юми с Хичжин и Чиюн, и мы стали дружить вчетвером. Мы учились в школе с гуманитарным уклоном, оценки у нас были средние. Идти в технический колледж мы бы не осмелились, но и совсем без высшего образования влачить посредственное существование не хотелось. Я мечтала попасть хоть в какой колледж, пусть и не в Сеуле. Больше мне ничего и не надо было. Нашей компании хватало погулять, обсудить последние сплетни, поесть ттокпокки[2] и повздыхать о парнях.
У кого-то из класса уже был с ними опыт, ну вы понимаете. И после каникул таких девочек становилось все больше. У Хичжин был парень, и дело близилось к кульминации. Мы проводили время с ним и его друзьями. После вечерней самоподготовки в школе подворачивали юбки и шли гулять. Родители думали, что мы в библиотеке, а мы сидели в караоке или в кино с мальчиками. В темноте их взгляды становились странными – это и пугало, и льстило. Сердце билось одновременно от страха и предвкушения.
Мы проводили вместе каждую минуту и, казалось, были ближе родных сестер. Если не считать Юми, то жили мы все в похожих условиях: съемная квартира, родители с утра до ночи на работе, дома – противные братья-погодки. Иногда несколько месяцев подряд приходилось выпрашивать у родителей купить обычные, не самые дорогие джинсы, стараясь особо не наглеть. У Юми все было по-другому. Несколько пар джинсов от GUESS. На пикники и школьные экскурсии она приходила с ног до головы одетая в бренды. Ходили слухи, что она внебрачная дочь какого-то политика. Когда мы спросили напрямую, Юми безразлично отмахнулась, но на лице появилась какая-то странная еле заметная улыбка.
Она была с нами, но всегда немного не вписывалась. Например, если парни проявляли к ней интерес, она вскакивала, будто ее обожгли. Она презирала их. Говорила, что лучше посидит дома почитает, чем будет обниматься с этими полоумными. Юми обожала любовные романы. Я часто брала у нее что-нибудь почитать. У нее были книги на любой вкус: про арабского шейха, похитившего дворянку; про графа, влюбившегося в деревенскую девушку; про маркизу, встретившую бывшего конюха, который стал миллиардером; про медсестру, перенесшуюся во времени к шотландскому рыцарю… Парочки, что надо! Мы с Юми делили героев на два типа: тот, кто добился всего сам, и тот, кто получил все по праву рождения. Первые – грубые мачо, вторые – скучноватые джентльмены. Для брака – вторые, для развлечений – первые. Местные мальчики и в подметки не годились героям наших романов – они казались нам какими-то склизкими и уродливыми.
Когда мы уже заканчивали школу, появились новые учителя. Юми влюбилась в одного из них, математика – высокого, несуразного, в очках с роговой оправой. Молодой холостяк в школе для девочек должен был бы пользоваться бешеной популярностью, но он был настолько неприветливым и сдержанным, что все его сторонились. Юми носила ему напитки, носовые платки, корзинки с конфетами, бумажные розы. А его это, кажется, только раздражало. Когда мы спросили, что она в нем нашла, она ответила, что ей нравится его взгляд, как он смотрит на нее, будто на насекомое. Странная она, конечно, была.
Однажды математик исписал всю доску сложными задачками из пробного экзамена и вызвал Юми. Она невинно пожала плечами и призналась, что не знает решения. Он дал еще задание, и так пока не доказал всему классу, что Юми с ее куриными мозгами не в состоянии решить даже самую простейшую задачку. В следующее мгновение учитель спокойно вышел, а девочка, вся бледная, села на место. После уроков ее вызвали в учительскую. Математик вручил ей сборник задач и порекомендовал заняться делом, а не тратить время на всякую ерунду.
С того дня Юми стала оставаться на дополнительные занятия. Вблизи учитель оказался еще хуже: неопрятный, с ужасным запахом изо рта, еще и постоянно дергал ногой. Похоже, унижение на уроке математики окончательно уничтожило в ней всякий к нему интерес. Но самым странным было другое: когда во время дополнительных занятий ему звонила его девушка, он постоянно привирал. Сидя рядом с Юми, он без зазрения совести отвечал, что сейчас в спортзале, в книжном магазине или в кафе с друзьями. Частенько после уроков он довозил Юми до дома, но однажды вдруг свернул в темный переулок, заглушил мотор и неожиданно спросил, не хочет ли она поцеловаться. Юми не ответила. Она понимала, что пути назад уже нет. В итоге все произошло в его съемной квартире неподалеку – на грязном полу, где валялись объедки пиццы и вонючие носки. Когда он стягивал с нее нижнее белье, Юми попыталась было сопротивляться, но он так жалобно упрашивал, что у нее не было другого выбора, кроме как согласиться.
Придя домой, она заперлась в ванной и принялась застирывать юбку, шепча под нос проклятия. Учитель даже не удосужился подвезти ее – боялся, что кто-нибудь увидит. Повесив мокрую школьную форму на изголовье кровати, она лежала и размышляла – возможно, это и для него был первый раз. Его нескладные, напряженные движения, растерянность, когда он несколько раз безуспешно пытался войти в нее, – все указывало на неопытность. Осознание, что вся ее боль была вызвана банальной неумелостью, вызывало у Юми только горечь и обиду. Но вскоре учитель прислал сообщение, где говорил, что все это было ошибкой, и сразу же в одностороннем порядке прекратил все их дополнительные занятия. А вскоре мы увидели, как его возле школы встречает девушка – невысокая, пухлая, похожая на гриб.
Мужчины бывают до смешного наивны. Неужели он думал, что ему все сойдет с рук, и никто ни о чем не узнает? На следующий день Юми рассказала о случившемся мне, а я уже Хичжин и Чиюн. Я не раз просила их сохранить все в тайне, но вскоре уже вся школа была в курсе случившегося. Слухи дошли и до ушей директрисы. Она, старая дева, не колебалась ни секунды – учителя немедленно уволили. Это было справедливо. Но Юми тоже не смогла избежать последствий – вызвали ее отца. Мы удивленно смотрели на этого сухого, сгорбленного старика. Юми пришлось уйти из школы, хотя до выпускных экзаменов оставалось всего три месяца. Слухи распространились по всем школам в округе,
