Они тоже люди, только заколдованные.
В парке он первым делом раскрыл портфель и стал звать белочек: «Пуси… пуси… пуси… Что, не забыли Миронушку? Вот вам орешки! Погодите, стану мистером Питэром, куплю вам целый воз орехов. Петька, сиди смирно, не пугай моих зверюшек!»
По дороге к мишкиным клеткам Василий Иванович подыскал в кустах крепкую палочку, заострил ее ножиком, затем разрезал яблоко пополам и насадил на острие одну половинку.
Из клеток на них глядели честные медвежьи глаза; косматые морды оборачивались в его сторону, видно почуяв поживу.
Большой бурый медведь стал доверчиво тыкаться влажным носом в прутья клетки, нюхая воздух. Миронов всунул между прутья палочку с яблоком. Обнюхав яблоко, мишка хапнул его и сжевал со смачным хрустом.
— Дай мне! Я тоже хочу кормить медведя, — завопил Питэр, вырывая палочку из рук Миронова.
— Так и быть. Только смотри, не уколи мишку.
Питэр насадил на палочку вторую половинку яблока и протянул ее медведю. Долго не раздумывая, тот хапнул и этот лакомый кусочек. Вдруг идиотски захохотав, шалун изо всей силы ткнул медведя острием в черный доверчивый нос. Мишка издал короткий рев и стал махать лапой возле носа, точно отгоняя мух. Затем он обиженно повернулся задом к публике и поплелся в свою пещеру.
Василий Иванович побледнел, губы его задрожали и несколько секунд он стоял как вкопанный. Придя в себя, он с яростью набросился на маленького садиста и стал драть его за уши.
— Ах ты, паршивец! — зашипел он. — Зверя обидеть! Хорошего, кроткого мишку, моего мохнатого брата обмануть! Как я ему после этого на глаза покажусь? Не хочу я больше знать ни тебя, ни твоей бабушки! Не хочу я даже глядеть на вас — Питэров!
* * *
Отлично выспавшись после ночной лямки, Миронов встает поздно и весело посвистывая бежит в лавочку: хлеба, чаю, колбасы для себя, да еще орехов, яблок, бананов для «пусей» в парке.
— Охота же вам опять дишвошером ишачить? — неодобрительно качает головой Олейник. — Не хотите вернуться к Питэрам?
— Боже упаси! — отвечает Василий Иванович. — Ночью я, правда, намаюсь, но вот сейчас напьюсь чайку и потяляпаюсь в парк к моим зверюшкам. А потом на горку играть в шахматы до вечера. Слава Богу, свободен как птичка — никто над душой не стоит.
— Совсем выжил из ума, старикашка! — доверительно шепнул Олейник случайному покупателю, когда Миронов ушел. — Подумайте только: этот старый дурень мог богато жениться, жить в свое удовольствие как барин, весело проводить вечера в ночных кабаках и вообще забыть о работе до конца жизни. Так нет же — белки, шахматы… «Свободен как птичка!» Тьфу! «Crazy»!
Гражданин мира
…На глаза попалась заметка в газете: «Успех русского»… Рядом фотография: Блондин средних лет. На щеке шрам. И удивительно знакомые плутовские глаза на удалом лице…
Внизу приписка: «Наш соотечественник Василий Уткин, проживающий постоянно в Австралии, приплыл вчера в Нью-Йорк, совершив на парусной лодочке кругосветное плавание».
«Да это же никак Васька! — вспомнил я. — Тот самый бывший беспризорник и бесшабашный бродяга, который после окончания войны затесался к нам в студенческое общежитие в разрушенной Германии и на радость нашей веселой братии сумел насолить самому начальнику французского „Сюретэ“…»
* * *
Время было молодое, беспокойное. Недавно отгремела война и земля остывала, точно после длительного извержения вулкана. Толпы разношерстного народу — беженцы, бывшие пленные, «перемещенные лица» — разливались широко по дорогам Европы. Все куда-то ехали, шли, что-то везли, чем-то спекулировали.
Спасши свою шкуру в военных передрягах, мы — горсточка русских студентов — зацепились в одном из старинных городков недалеко от швейцарской границы.
Жили мы там тихо, спокойно; день в день чечевица, хлеб из кукурузной муки, кислое вино в «унровской» столовке, французские солдатские сигареты «трупы». Днем лекции в университете, вечером споры и дискуссии в нашем общежитии, мечты о далеких странах…
Городок был замечательный — весь в зелени и розах. Но были, конечно, и шипы: французские оккупационные власти держали нас — перемещенных — в черном теле.
Жандармы хуже гончих охотились за бродягами и спекулянтами. Самым страшным зверем для бродячего люда был начальник местного «сюретэ», капитан Дюваль — коварный человечек с красным от вина носом. Всех попавших ему в лапы он потчивал лагерем, а парней помоложе норовил забрить в Иностранный Легион.
Единственным утешением малых мира сего было то, что он сам — местный бог и царь — сидит под башмаком у своей жены Жермэны, темпераментной дамочки бальзаковского возраста с огненно рыжими волосами. Ходили сплетни, что она ничтоже сумняшеся наставляет ему рога, а он и пикнуть не смеет.
Однажды к нам в столовую зашел смазливый паренек в кепке козырьком вверх.
— Пошамать не богаты будете? — спросил он, обводя голодным взглядом столы с тарелками дымящейся похлебки.
— А ты, брат, откуда? — спросили мы.
— Прямым сообщением из Швейцарии. Выставили меня оттуда к свиньям собачьим… — рассказывал он, напихивая рот чечевицей. — В Базеле у меня корешок проживает. Поваренком работает в гостинице. Точно! Решил я, значит, к нему сунуться, шикарно покатил транзитным, задумал незаметно спрыгнуть на границе, да ошибся местом, впотьмах свалился со скалы, нос себе расквасил, сам чуть не загнулся, а тут ихние мильтоны меня и накрыли.
Он вытер рот оборотной стороной ладони и запил свой рассказ яблочным сидром.
Васька — так его звали — быстро завоевал симпатию нашей студенческой компании. После обеда он раздобыл где-то гитару и запел приятным мягким тенорком:
«Как много девушек хороших,
Как много ласковых имен…»
Потом он пел солдатские частушки, песни партизан и беспризорников.
О своей прежней жизни он рассказывал так:
— Я бродяга на большой палец… Беспризорником объездил весь Союз вдоль и поперек. Мне никогда не сиделось на месте, все тянуло подальше. Когда пришли немцы, ушел в лес к партизанам, там меня нацистская пуля и поцеловала в щеку.
Он ткнул пальцем в белый рубец возле уха.
— Когда война кончилась, подался на запад. Захотелось мир посмотреть, чем там люди живы. Да и наша советская житуха-жистянка надоела хуже горькой редьки. Всю Польшу этак исходил, Чехию, Германию. Чего только не перепробовал. Не раз сидел, не раз давал драла. Всяко бывало. Ведь я такой — нигде долго не выдержу. Все тянет куда-нибудь подальше. Это точно! В Бельгии уголь копал. Стало скучно — утек. В Австрии у бауэра ишачил, да его дочка со мной крутить начала и он выгнал меня к
