о ночи, проведенной в лагере.
Когда его заперли за проволокой, там, между бараками, построенными еще нацистами для остарбайтеров, слонялись десятки арестантов — кто в немецком мундире, кто в пиджачке. Лагерники курили, играли в карты, шашки, грелись на солнце.
Завидя новенького, один из них подполз к нему.
— Есть покурить? — спросил он Ваську. — Ты, собственно из каких будешь — бывший нацист, спекулянт, бродяга или капитаншин хахаль?
Васька вытаращил глаза.
— Э, ты, красавчик, по-видимому, по любовной части, — решил арестант. — Таких у нас как собак нерезаных. Скоро вас всех отправят под конвоем в Марокко.
Перед Васькой вырос высокий блондин в потрепанном мундире «Luftwaffe» и пристукнул каблуками:
— Наbе die Ehre! Я бывший садовник мадам Дюваль. Ожидаю здесь отправки в Иностранный Легион.
— А! Пан коллега! — пожал Васькину руку тип в покрашенной в черный цвет американской солдатской рубашке. — Значит и пан был гм… садовником? Поздравляю!
Подошел еще кто-то.
— Эге, — сказал тот. — Вижу, нашего полку прибавило.
Васька обалдел и ему стало казаться, что все в лагере бывшие садовники. Ночь он провел как в лихорадке. Товарищи по несчастью, узнав, что Жермэна еще без ума от Васьки, и капитан посадил его во время ее отлучки, предсказали ему скорое освобождение.
— А то она мужу морду расцарапает…
И все советовали Ваське смываться пока не поздно.
Утром, действительно, за Васькой пришел жандарм и повел его опять к капитану.
— Ну что? — спросил тот с улыбочкой. — Видел, сколько там бывших садовников?
— Видел, mon capitain.
— Bon! Так что оставайся, если хочешь… пока. — он подмигнул Ваське. — А если нет, так вот тебе пропуск во Францию и бесплатный билет до Марселя. Выбирай! И то сию минуту.
* * *
Через несколько дней мы получили открытку из Марселя.
«Привет всей шпане! Ну и хитряга же ваш капитан. Это точно. Пока, ребята! Даешь Америку! Гражданин мира — Васька».
Надо быть паинькой!
I
В мужской каюте транспортного судна, перевозившего Ди-Пи в Америку в конце сороковых годов, было сонное царство. Усыпляюще жужжали вентиляторы под потолком, на койках разговаривали шепотом, уютно позевывали, кое-кто похрапывал. Над дверью тускло горела синяя лампочка, еле рассеивая темноту. Где-то внизу глухо стучали машины, лихорадочно бились винты. Весь пароход дрожал и трещал; казалось — вот-вот рассыпется. Качало.
Борис Львович Лавров занимал одну из нижних коек в дальнем углу спальни. Это был человек уже не первой молодости, с усталым лицом и припухшими глазами. Вместе с ним спал его пятилетний сынишка Петя.
Лавров уже засыпал, когда мальчик вылез из-под одеяла и принялся раскачивать койку.
— Петя!.. Что ты выделываешь? — сонно пробормотал отец. — Ложись и спи!
— Не хоцу спать… хоцу кацаться…
— Петя, веди себя прилично. Если будешь паинькой, подарю тебе мячик.
Шалун подумал немного и заревел.
— Не хоцу быть паинькой. И мячика не хоцу… бэ… бэ…
Спящий на соседней койке лохматый дядя поднял голову и молча погрозил Пете, а может быть его отцу, кулаком.
Со страху Петя притих и даже перестал хныкать.
— Наказание Господне с этим балбесом, — сказал Лавров извиняющимся голосом, обращаясь к лохматому соседу. — То ему одно, то другое… спать не дает. Одно мучение.
— А почему мальчик с вами, а не с матерью? — спросил тот. — Где его мама?
— Жена нездорова, и я хотел, чтобы бедняжка отдохнула от шалуна. А я-то, знаете, уже не молод, мне уже под шестьдесят, — вздохнул он. — Не умею я с малыми ребятами возиться.
— Папа, — послышался глухой голос из-под одеяла. — Я хоцу к маме.
— Нельзя, детка, к маме. Сейчас ночь и все спят. Мама тоже спит. Завтра пойдем к ней.
— А я сейчас хоцу к маме, — заявил карапуз капризным голосом, вылезая наружу.
— А в ухо хочешь?
— Бэ… бэ… — разревелся малыш.
Лежащий на верхней полке толстяк перестал храпеть и сердито проворчал:
— Да заберите его к маме или к самому черту, только не будите людей ночью.
— Ладно, пойдем сейчас к маме, — обозлился Лавров. — Думаете, что этот дуралей хочет на самом деле к маме? Нет! Ему лишь бы покапризничать. Одевайся, балбес! К маме, так к маме.
Он сорвал с сына одеяло и стал его одевать, тормоша, путаясь в частях одежды, впопыхах натягивая ему рубашонку на ноги, а штанишки на голову.
Когда он, наконец, кое-как одел Петьку, тот опять заартачился:
— Я уже не хоцу к маме. Хоцу есть. Где мой апельсин?
— Что это за новости? То хочешь к маме идти, то тебе апельсин подавай. Нет у меня апельсина. Хочешь печенья?
— Не хоцу пеценья… Хоцу апельсин… бэ… бэ…
— Тсс… не кричи, Петенька! Перебудишь всех на пароходе.
— А поцему мы на пароходе?
— Потому что плывем в Америку.
— А поцему мы плывем в А… Америку?
— Потому что так надо.
— А поцему так надо?
— Петька, не раздражай меня глупыми вопросами. Ложись и спи!
Подумав немного, мальчуган опять разревелся.
— Я… я… хоцу пить. Бэ… бэ…
— Ну, откуда я тебе, подлецу, возьму пить? Ночь, все люди спят, а ему, видите ли, пить вдруг захотелось.
Пассажиры в каюте стали просыпаться и беспокойно ворочаться на своих койках.
Матрац верхней койки хлопнул Лаврова по макушке. Это подпрыгнул толстяк наверху, потеряв терпение.
— А чтоб вас!.. У меня тут есть немного чаю, — сказал он, протягивая Лаврову термос. — Пусть малыш напьется и успокоится.
— Большое вам спасибо! Петька, вот тебе чаек! Пей и не ори, — сказал обрадованный отец, наливая чаю в пластмассовый стаканчик. — На! Пей же, дуралей!
Петя понюхал чай и заревел еще пуще.
— Не хоцу!..
Расплескивая от волнения жидкость, Борис Львович поднес стаканчик к своим губам, выпил его сам до дна, затем завинтил термос и, поблагодарив, отдал бутылку толстяку.
— Петя, ну что ты меня мучаешь? — с укором обратился он к сыну. — Когда же ты, наконец перестанешь капризничать?
А сынок, взлохмаченный и торжествующий сидел на постели и похныкивал, по-видимому придумывая, что бы тут еще выкинуть.
Лавров уже не сердился, не приказывал, не настаивал, а сложа руки как в молитве, просил, слезно умолял маленького тирана не шалить и вести себя тихо.
— Петя, Петенька, пожалуйста, не ори, не хныч, мой мальчик! Не срами меня! Вот я, твой бедный старый папа, прошу тебя чуть не на коленях: пожалей меня и успокойся! Хватит меня мучить. Завтра же будешь опять спать с мамой. Ты же большой… ты умный… Сам должен понимать, что надо смириться и не плакать. Надо быть паинькой. Надо быть паинькой.
II
…Получив извещение из старческого дома,
