диване. Когда в телевизоре рассмеялись, проснулась, но тут же успокоилась, что это просто какая-то передача, и снова прикрыла глаза. Обожаю это состояние на границе реальности и дремы.
Проснувшись в очередной раз, я обратила внимание, как тихо. Телевизор выключился. Все вокруг укутывали рыжеватые краски. Похоже, наступил вечер.
Я сладко потянулась, но вдруг отпрянула: чуть поодаль сидел, обнимая колени, Фуми. Глаза в просветах между длинными прядями челки зияли двумя черными провалами без единого блика и буравили меня так, что я даже немного испугалась.
– Привет. Ты уже дома?
– Написал же, что буду в четыре.
– Угу. Ты бы хоть позвал. А то жуть, – упрекнула я. Только тут Фуми виновато отвел взгляд.
– Не хотел тревожить твой сон.
– После завтрака я весь день проспала.
– Знаю. Догадался по засохшему кетчупу.
Тарелки на столе не было: видимо, он уже вымыл посуду. Кажется, меня заклеймили неряхой, которая даже не убирает за собой.
– Прости. Я так наелась, что меня сморил сон. Со всеми бывает! – хихикнула я, пытаясь сгладить вину.
– Со мной – нет.
– Врешь!
– Не вру. Мама с детства учила, что нельзя объедаться.
– Что, опять та самая книга?
– Да. Она говорила, это некрасиво.
– Наедаться от пуза?
– Надо держать себя в руках.
Что за глупости?! А как же курочка и мороженое? Какая радость от жизни, если нельзя объесться любимого лакомства? Впрочем, за такое счастье приходится расплачиваться несколькими часами страданий, когда от набитого брюха даже пошевелиться тошно.
– Пожалуй, тут твоя мама права, – насупилась я, и у Фуми опять дрогнули уголки губ. Видимо, опять улыбнулся. – Вкусный был завтрак. Спасибо.
Я села на диване и кивнула.
– Зачем тебе был кетчуп?
– Полить яичницу.
Фуми посмотрел на меня как на диковинную букашку. В их книжке наверняка заправлять яичницу кетчупом запрещалось. Что же касается нашей семьи, то я представляла сторонников кетчупа, мама – соевого соуса, а папа – соли. Пусть наши вкусы не сходились, порой нам нравилось устраивать обмен опытом.
– Ты всегда столько спишь?
– В последнее время не высыпалась. Когда жила с родителями, спала как все.
– Сейчас не с ними?
– Не-а. Я «дармоедка» у тети.
Так меня называл Такахиро.
– И в ее доме тебе не спится? – уточнил он. Простой вопрос, но я не смогла на него ответить.
Я отвела взгляд, чтобы как-нибудь уйти от неприятной темы, и вдруг вскрикнула от удивления:
– Ты его обратно передвинул? А я специально выставила на солнышко.
Горшок с ясенем вернулся в угол комнаты.
Я слезла с дивана и встала перед хилым саженцем:
– Почему он такой маленький и слабый?
– Я его таким купил.
– Он что, был дешевле?
– Нет, в ту же цену, что остальные.
Я угукнула и погладила хрупкие веточки.
– Может, я бы тоже выбрала его.
– Почему?
Потому… что он похож на меня.
В последнее время я прониклась участием ко всем слабым и несчастным созданиям. Мне становилось горько от мысли, что раньше все было не так, и я видела в этом худощавом ясене себя.
– А ты почему его купил?
Может, он тоже несчастный?
– Потому что он маленький.
– Это хорошо?
Тут я вспомнила, что Фуми – педофил-извращенец. Видимо, они все маленькое любят, не только девочек. И для них нет разницы – что девочка, что деревце? Но ведь…
– Но ведь все растут, – заметила я, поглаживая чахлые листики. – У этого малыша тоже скоро окрепнет ствол, станет пышная крона, и он будет взрослым ясенем.
– Думаешь?
– Знаю! Дети превращаются во взрослых. – Я обернулась и увидела, что Фуми спрятал лицо в коленях. – Фуми? Что такое? Все хорошо?
Я подошла, присела рядом с ним на корточки и наклонилась поближе. Фуми медленно поднял голову. Я почти ничего не прочла на неподвижном лице и не поняла, о чем он думает. Только видела, что глаза все так же зияют двумя черными провалами и он весь сжался, как собака, которая больше не верит людям. Наверное, мои слова его больно ранили.
– Фуми, ступай на площадку.
– Зачем?
– Ты ведь каждый день ходишь смотреть на девочек! – сказала я как можно веселее, чтобы его немного подбодрить. – Вот и ступай. Я ведь не в твоем вкусе?
– Вкусе?..
– У всех свои вкусы, кому-то нравятся одни, кому-то – другие. Обо мне не думай, ступай.
Я просто хотела проявить ответную любезность, но запоздало сообразила, что мои слова можно расценить и по-другому. Впрочем, я четко различала: Фуми точно не опасный. Он укрыл меня зонтом, угостил мороженым, уступил собственную постель и приготовил завтрак, пока я спала, не запирал, и я могла уйти когда заблагорассудится. Настоящий джентльмен. Ну как такого бояться?
И вообще, он просто смотрит. Неужели нельзя даже умиляться и любоваться тем, что тебе нравится? Что уж тогда говорить обо мне? Я-то мысленно вообще несколько раз убила Такахиро. Уж если судить за преступления, которые человек совершает только в голове, то за любые. А значит, и меня, по идее, тоже надо посадить в тюрьму.
– Я не пойду, – сказал Фуми, прервав мои размышления.
– Да не смущайся.
– Не поэтому. Просто, раз ты со мной, мне больше не надо.
– И ничего, что я не в твоем вкусе?
– Ничего.
Фуми протянул ко мне ладонь.
Может быть, надо было бежать. Но я просто уставилась на руку, тонким прутиком торчащую из белого рукава. Она, так похожая на папину, легла мне на макушку. Похлопала по голове. Я почувствовала вес и тепло. Тут я поняла, как давно меня уже никто не гладил, и загрустила.
– Сараса.
– М?
– Меня зовут Сараса. Сараса Канай.
Он так и не спросил, поэтому я сама представилась. Фуми недоуменно вскинул брови. Я поняла по лицу, что ему до меня в самом деле нет дела, и почему-то стало смешно.
– Значит, Сарасочка…
– Сараса.
– А?
– Никаких «Сарасочек». Не сюсюкай.
К тому же я, как и Фуми, горжусь своим именем и не хочу, чтобы его коверкали.
Сараса, Сараса. Красиво звучит!
Папа объяснил мне, что так называется заморская ткань с красивыми узорами[6]. И поэтому я сама, когда он меня так звал, чувствовала себя отрезом прекрасной материи из далеких стран. Мягкой, способной принять любую форму. Увы, больше папа не назовет меня этим именем.
– Сараса, – послушно исправился Фуми. Его мягкий голос напоминал матовое стекло. У папы он был низкий и вязкий, как кожа, из которой шьют мокасины. У Фуми – совсем другой, но такой же затягивающий. У меня сердце защемило от тоски, так я захотела повидать папу.
– Фуми, можно я насовсем у тебя останусь? – чуть не плача, попросила я.
Он внимательно на меня посмотрел, и я мысленно взмолилась: пожалуйста, только не прогоняй!
– Можно.
– Правда?
Фуми кивнул, и у меня сердце переполнилось от облегчения. Значит, больше не надо возвращаться в тот дом. Я буду жить здесь, с человеком, который так похож на папу.
Какое счастье. Настоящее счастье! Фуми – просто спаситель.
Фуми не начинал первым разговор, но отвечал на любые мои вопросы. Он переехал в Токио от семьи из региона Тохоку, здесь жил один, ему девятнадцать лет, и он студент.
Каждый день просыпался в семь утра
