подумал: когда это случится, никто не сможет сказать, что это было неожиданно. Потому что все всегда знали: однажды он его убьёт.
Луиза не может дышать, а лицо Теда ломается — появляется сломанная, неуверенная улыбка, от которой взгляд теряет фокус, потому что он вдруг понимает, как разозлился бы Йоар, если бы услышал это.
— Йоар никогда не хотел, чтобы о нём говорили, — тихо произносит Тед.
Единственная история, которую Йоар когда-либо хотел услышать, была, конечно, история про художника и картину, про счастливую жизнь и сбывшиеся мечты, потому что единственные мечты, которые были у Йоара, были о ком-то другом.
— Но чтобы понять картину, нужно понять Йоара, — объясняет Тед. — А чтобы понять его, нужно понять его маму. Потому что её история — это его история. Но… старик Йоара? О нём я собираюсь сказать как можно меньше.
Он помнит, сколько крови было на руках Йоара — будто тот окунул их в бочку. Помнит глаза друга: отчаянные, испуганные. Он сидел, сжавшись в комок, под окном подвальной комнаты Теда и протягивал раздавленную коробку. Он едва мог поднять одну руку, половина лица была такой красной и так сильно избита, что глаз с той стороны не открывался. Он дрожал, так что Теду пришлось вылезти наполовину из окна и прижаться ухом почти к самым губам Йоара, чтобы расслышать.
Йоар прошептал, что птица лежала в коробке у него на руках, беззащитная, когда его старик в первый раз вошёл в комнату. Мама, как всегда, пыталась встать между мужчиной и мальчиком, но было уже поздно. Старик уже услышал, как они смеялись. Он ничего не сказал, только сделал пару глотков виски прямо из бутылки и исчез обратно на кухню. Потом осталось только ждать.
— Кто не видел настоящего насилия, наверное, не поймёт, но минуты между избиениями — самые страшные, — говорит Тед там, на камнях.
— Потому что никогда не знаешь, сколько ударов тебе достанется, — заканчивает Луиза, плотнее закутываясь в полотенце.
Теду становится стыдно, потому что она, наверное, знает о насилии больше, чем он. Но она кивает, чтобы он продолжал, и он рассказывает, что самое злое в таких мужчинах, как отец Йоара, — это то, что он не был злым всё время. Иногда он бывал трезвым неделями, тогда они с мамой Йоара ходили на долгие прогулки и говорили о том, чтобы завести собаку, однажды он купил палатку, чтобы они с Йоаром могли поехать на рыбалку. Иногда Йоару разрешали держать инструменты, когда отец чинил машину, — так мальчик и научился разбираться в двигателях. Некоторые вечера все трое ужинали как нормальная семья, и отец бывал внимательным, даже очаровательным, даже смешным. Это было самое страшное, что знал Йоар: когда он слышал одну из шуток отца и думал, что именно от него унаследовал острый ум, потому что тогда боялся, что унаследует и всё остальное.
Хорошие дни никогда не были хорошими — они были ложью, они никогда не длились. Их было ровно столько, чтобы мама поверила, будто плохие дни — это как-то её вина. Когда Йоар был маленьким, он часто сидел на крышке унитаза и смотрел, как она красит лицо. Он вдыхал её духи и снова и снова спрашивал, как он пахнет, в ужасе, что будет пахнуть как отец. Он хотел пахнуть как она.
«Ты пахнешь самым лучшим на свете, а самое лучшее на свете пахнет тобой», — обычно отвечала мама, но мальчику это мало помогало.
Мама всегда наряжалась, даже если шла только в супермаркет.
«Если наденешь красивую одежду, люди забудут, как выглядит твоё лицо», — говорила она перед зеркалом в ванной.
«У тебя очень красивое лицо», — отвечал он.
«У тебя тоже очень красивое лицо», — отвечала она, а он угрюмо возражал:
«Мам, ты однажды сказала, что у меня хороший голос, так что тебе нельзя верить!»
Тогда она смеялась так сильно, что ему приходилось выбегать, потому что в ванной не было окна.
На день рождения Йоар попросил одеколон, и у неё, наверное, разрывалось сердце, потому что она, наверное, думала, что дети его возраста должны просить велосипед. Некоторые утра у неё так сильно болели руки, что ему приходилось помогать ей замазывать последние синяки тональным кремом. Он делал это так осторожно и тщательно, почти так же хорошо, как катался на коньках, и это, наверное, она никогда не могла себе простить. То количество насилия, которое видел её мальчик.
Конечно, отец Йоара всегда обещал, что больше не будет, но это значило только, что он бил её так, будто это был его последний шанс. Иногда он плакал и шептал, что если она уйдёт, он убьёт себя, но чаще орал, что сначала убьёт её и мальчика. Большинство утра он даже не помнил, кого бил.
Йоар вырос и начал вставать между ними. Где-то в математике жестокости мальчик, видимо, надеялся, что маму тогда будут бить меньше, но стало только хуже. Всё, что они делали, — это пытались защищать друг друга, но никто из них не мог. Им некуда было идти, они были слишком маленькими, а планета была недостаточно большой, чтобы убежать от этого мужчины. Утра после самых плохих дней мама Йоара вставала и надевала самую красивую одежду, а Йоар играл в футбол на каждой перемене в школе, чтобы никто не спросил, откуда у него травмы. И всё равно хорошие дни были хуже всего, потому что их всегда было ровно столько, чтобы ты забыл: они просто отсчёт.
Йоар сидел на полу своей комнаты с птицей и мамой, когда услышал, как отец пьяно смеётся над чем-то по телевизору. Что именно заставило глаза старика почернеть и заставило его ворваться в комнату сына, неважно — это могло быть что угодно. У этого мужчины не было никакого предохранителя, никакой логики. Жестокость такого рода хочет только одного — нанести как можно больше вреда. Почему? Никто не знает. Иногда достаточно было, чтобы кто-то другой выглядел счастливым хотя бы одно мгновение.
Когда Йоар сидел потом под окном Теда с окровавленными руками и рассказывал ему всё, он не мог остановить слёзы, которые текли по лицу, и это приводило его в ярость. Потому что именно этого и хотел старик в ту ночь — увидеть свою власть над мальчиком. Мужчина даже не посмотрел на коробку, когда вырвал её из рук сына. Крик матери Йоара, наверное, был слышен на весь квартал, но какая
