сосудов. И если миллионы людей не верят, скажем, в бессмертие, то и я начинаю сомневаться. А вдруг они правы?
– Понимаю, – слушая Германа, Володя оперся на черенок лопаты – поза, обычно выражавшая у него раздумье. – Этот вопрос не одного тебя беспокоит, он вообще один из самых сложных в дхарме. Но, видишь ли, ответить на него даже в общих чертах – задача почти такая же сложная, ведь буддизм не одна, а тысяча разных религий. Основа у всех общая, но многие частности толкуются по-разному. В какой бы монастырь ты ни приехал, непременно найдешь какую-то новую грань учения. Одни, например, верят в триединство Будды, а другие нет. А по поводу вечности… Да, классический буддизм склоняется к тому, что бессмертия нет, но молодые школы смотрят на это более оптимистически.
– А во что верите вы?
Володя помолчал и улыбнулся, глядя куда-то в туман.
– Я верю в Бесконечное Путешествие.
– Как это?
– Одна из самых прекрасных вещей в буддизме – идея о множественности миров. Вернее, бесконечности их числа. К этому и наука сейчас приходит, многие физики прямо говорят, что число вселенных бесконечно – в пространстве, во времени и даже таких, которые недоступны нашему восприятию, с иною физической природой. Я верю, что мы будем бесконечно странствовать по этим мирам. И не только по новым, но и тем, где уже бывали прежде. И узнавать своих старых знакомых. И по-новому переживать уже пережитое однажды, но с какой-то новой точки, обогащенные новым опытом. Я вот почему-то думаю, что мы с тобой еще встретимся однажды. Как знать, может, и этот наш с тобой разговор когда-нибудь повторится, только на другой планете?
– И мы снова будем копать шурфы?
– А почему бы и нет? – рассмеялся Володя. – По-моему, не такое плохое занятие.
Герман задумался на секунду и совершенно по-детски просиял.
– Как здорово! Вы меня сейчас обнадежили. То есть… – он слегка устыдился своего восторга. – Я хоть и не буддист, но почему-то хочется думать, что и у других тоже надежда есть. И оттого твоя собственная надежда прочнее становится. Чужое неверие – это, знаете, вроде приоткрытой форточки или щели какой-нибудь невидимой в окне. Как бы жарко в доме ни топили, а все равно как будто зябко, и все твое тепло незаметно куда-то в пространство уходит.
– Точно, точно! Со мной такая же штука бывает. Я когда с материалистом поговорю – вот на эти самые темы, которые мы с тобой обсуждаем, – так у меня сразу настроение портится. Мутно, слякотно становится на душе. А может, и вправду, думаю, нет ничего, и только басням одним меня в монастырях учили? До того тошно бывает – веришь? – что даже подраться с кем-нибудь хочется. А ведь ты знаешь, я мирный человек. Долго я потом восстанавливаюсь, после сквозняка-то. Но стоит мне с идеалистом поговорить, не важно с каким, да хоть с православным, тогда совсем другая волна – весь как-то успокаиваюсь, размягчаюсь душой, до самодовольства даже доходит. Ну как же, думаю, нет ничего, когда ясно как день, что есть. Все мы так. Не можем ничего без оглядки на других.
– Как же быть?
– А ты не слушай никого. Ты лучше к природе, к миру присмотрись. Веришь ты, что за этим, – Володя окинул взглядом поляну и берег реки, – ничего не стоит?
– Нет, как-то не верится.
– Вот и мне тоже. Я как посмотрю на стрекозу какую-нибудь или богомола – меня почему-то особенно насекомые удивляют, – так даже странно становится сомневаться. Вот это? – думаю. Само? Из мертвой материи собралось? И не стыдно людям в такие глупости верить?
Подивившись с улыбкой чужому невежеству, он начал неторопливо выбрасывать землю из шурфа.
4
Побыв немного с Володей, Герман пошел дальше бродить по берегу реки. Сначала он завернул к Табунщикову, чей шурф располагался возле пышных, в человеческий рост, зарослей терновника. Усыпанные синей ягодой кусты казались в дымке призрачно-голубыми, а сами заросли, границ которых не было видно – таинственными, как лесная чаща. Табунщиков быстро двигался в шурфе, злыми, торопкими движениями подрубая лопатой мелкие корни. Копая в одиночестве, он всегда работал суетливо, стараясь поскорее разделаться с шурфом, и оттого они часто выходили у него кособокими, с кривыми углами и затесами на стенках. В такие минуты он был словно разгневанный демиург, словно шаман, совершающий странную магическую пляску. Хаотически перемещаясь по шурфу, он то свирепо вонзал лопату в землю, налегая на штык всей тяжестью своего тела, а иногда и прыгая на нем – больше, чем того требовало сопротивление грунта, то с гримасою омерзения швырял подальше срезанный пласт, так что порою тот улетал далеко за отвал, словно снаряд, выпущенный из катапульты, то звучно сморкался, зажав пальцем обширную, как грот, волосатую ноздрю, то длинными нечистыми ногтями соскребал со лба набежавший пот и тоже как бы отшвыривал его прочь. КПД его при этом был невелик, но зато подвижность замечательная: казалось, подключи к нему динамо-машину, и Табунщиков сможет обогреть и осветить небольшой поселок. Герман хотел заговорить с ним, сам еще не зная о чем, но тот был враждебно неразговорчив.
– Иди – вон, к этим! – бросил он, злобно махнув рукой, и продолжил яростно рубить корни.
Табунщиков все еще дулся на команду за щенка, вернее, считал своим долгом показывать, что дуется. Иногда он забывался и весело заговаривал о чем-нибудь, но потом вспоминал, что ему нужно дуться, и, набычившись, усаживался где-нибудь в сторонке. Герман, задетый таким приемом, хотел было напомнить, что ему, как-никак, нужно снять рабочий момент прокопки, но передумал и пошел дальше.
5
Жеребилову, как почти и всегда, достался самый глубокий шурф – из ямы, с трех сторон окруженной высокими отвалами, торчали только его плечи и голова. Но он, казалось, радовался этому: во всяком случае, об этом говорило его распаренное лицо, излучавшее зримое сияние удовольствия. Работал Жеребилов с какой-то почти торжественностью. Выбрасывая прокопанный грунт широкими, богатырскими движениями, он походил на крестьянина, спокойно и величаво убирающего косою луг. Вероятно, даже целые сутки такой работы не могли бы его по-настоящему утомить. Впрочем, в этом не было ничего удивительного: ведь, копая землю, он находился в родной стихии, и эта стихия питала его, поддерживая и даже умножая его силу.
Увидев Германа, Жеребилов приветливо кивнул ему и поправил на углу покосившийся пикет.
– Про что это вы там с Володькой говорили? – спросил он с хитроватой улыбкой.
Шурфы находились недалеко друг от друга, и Жеребилов, очевидно, слышал обрывки разговора. Всегда молчаливый, сейчас он явно был
