ни разу не итальянец. Он начинает меня бесить. То ли он вообще не въезжает, то ли я как-то не так объясняю положение дел у нас в семье. Он ведь должен был прочесть записи своих коллег обо мне. Семья для итальянцев — центр вселенной, хоть она и может быть горячей, как ядро солнца, или ядовитой, как отрава, спрятанная в тефтельку. В семье наша жизнь, наша правда — и правда принадлежит всей семье. Я много месяцев пыталась выработать стратегию принятия своей родни со всеми их недостатками, обдумывая при этом и собственные цели и мечты. А этот специалист будто считает, что одно исключает другое.
— Послушайте, доктор Скотт. Правда в этой ситуации очень важна. Случайностей не бывает. Я приехала в Италию, чтобы разобраться, почему я такая, какая есть. Мой кузен Мауро теперь часть моей жизни. Член моей семьи. Итальянцы не оставляют родственников стоять на улице. Их приглашают в дом и выделяют для них место.
Чтобы определиться, как это сделать, может потребоваться отдельная сессия психотерапии. Смоки спит у меня на коленях, а я рассматриваю фотографии Клаудии и Луи в молодости. Звучит безумно, но в голову лезет мысль, что Клаудия и Лил могли бы подружиться, — впрочем, не знаю, хочу ли я вываливать на тетю все это. Может, доктор Скотт в чем-то и прав. Какой толк теперь в раскрытии старой истории? Не мне такое рассказывать. Это должен был сделать дядя Луи, но он и сам ничего не знал. Считается ли тайна тайной, если о ней не ведал даже тот, кого она касалась?
Мауро и его мать живут спокойно, веря в свою версию событий. Но она лишь вымысел отца-защитника, отчаянно боявшегося, что дочь не перенесет правды, или же, что еще хуже, прямая ложь отца-тирана, считавшего, что какой-то американец не ровня его дочери.
И я решаю написать Конору.
ДЖЕСС: У дяди Луи остался сын.
КОНОР: Двойная жизнь?
ДЖЕСС: Дядя не знал.
КОНОР. Вот это поворот!
ДЖЕСС: Его сын — Мауро.
КОНОР: Да ну?!
ДЖЕСС: Я увидела дядино фото на столе Мауро. У меня есть похожие фотографии тех времен.
КОНОР: Даже не верится.
ДЖЕСС: Может ли Гульо что-то знать? Они с дядей Луи старые знакомые.
Знай дядя Луи, что Клаудия беременна, он бы на ней женился. Насчет такого у него были твердые принципы. И я не думаю, что маме было известно о Мауро, потому что иначе это стало бы еще одним поводом попрекать его и высылать на Остров. Я была свидетельницей нескольких жарких ссор, когда мама припоминала брату все плохое, что он сделал в жизни, и хотя иной раз всплывали интересные факты, о незаконнорожденном сыне, зачатом в Италии с дочерью каменотеса, речи не было.
Накинув джинсовую куртку, я иду вниз. Мне нужно все обдумать. Когда я уже закрываю за собой калитку, в дверях квартиры синьоры Страццы появляется Анджело.
— Джузеппина! Ты как?
— Гораздо лучше, спасибо. Я думала, ты вернулся в Милан.
— Пока туда не собираюсь.
— Куда бы ни собрался, хорошей дороги!
Быстрым шагом я ухожу от него через площадь. Но ближе к статуе Марии Беатриче Анджело настигает меня:
— Не хочешь прогуляться вместе?
— Я бы лучше одна.
— Ты на меня злишься.
— Нет, просто ничего не понимаю. Ты вдруг меня заигнорил.
— Я не люблю откровенничать в переписке.
— Можно было хоть что-то сказать. «Все нормально». «Ничего не нормально». «Не пиши мне больше».
— Может, попробуем дружить? — предлагает Анджело. — Я за тебя волнуюсь. Тебе явно не помешает выговориться. Меня это просто спасло в сложной ситуации. Конор пришел на помощь.
— А что была за ситуация?
— Появление твоего бывшего. Ты не предупреждала, что он такой красавчик.
— А что мне было говорить? Бобби Биланча в Джерси вроде золотого стандарта. На него все оборачиваются.
— Как мне загладить свою вину? — спрашивает Анджело.
*
На следующее утро Анджело заезжает за мной на американском армейском джипе с брезентовым верхом. Оказывается, в Италии они считаются крутыми, как у нас «мазерати» или «феррари». Перед тем как сесть, я отгибаю полиэтиленовое окошко на стороне водителя.
— Думаешь, стоит это делать?
— Можно и похоронить секрет, — отвечает Анджело. — В моей семье веками так и поступали. Но если хочешь раскопать правду, садись.
Я забираюсь в машину. Ходили слухи, что каррарские власти собираются ремонтировать дорогу, но Канальгранде Альто по-прежнему вся в колдобинах. Может, у нас спустит колесо или заглохнет двигатель и я буду спасена от необходимости иметь дело со страшной правдой? Хотя все равно слишком поздно. Я написала Мауро и попросила встречи с ним и его матерью. Не знаю, правильный ли это поступок, но Анджело убедил меня, что других вариантов нет.
— Клаудия прожила счастливую жизнь. Мауро — прекрасный человек из хорошей семьи. Зачем им знать, как было на самом деле? Дурацкая была идея.
— Последняя возможность передумать, — поворачивается ко мне Анджело, когда мы подъезжаем к дому Клаудии. — Последуешь моему совету? Или сбежишь?
— Предупреждаю сразу, я в любом случае свалю вину на тебя.
Клаудия и Мауро ждут нас на террасе, где мы обедали. Мауро опускает бамбуковые жалюзи, чтобы защититься от яркого утреннего солнца. Клаудия приглашает нас присесть.
— Нам так понравилось у вас дома!
— Надеюсь, вам уже полегчало.
— Да. Но потому я и пришла.
— Анджело сообщил, что вы хотите нам кое-что сказать.
— Мауро, вчера перед обедом ты показал мне фотографию своего отца, Луиджи Каподимонте. Я его знала.
— Это невозможно, — улыбается Клаудия. — Его не стало задолго до вашего рождения.
Она смотрит на Мауро, а затем опять на меня.
— Мне неизвестно, почему ваш отец сказал, что Луиджи погиб в семьдесят первом году, но это не так. Он уехал домой в Нью-Джерси.
— Нет. Не может быть. — Глаза Клаудии наполняются слезами. — Он жив?
— Не перебивай, мама, пусть говорит, — просит Мауро.
— Ваш отец отослал его обратно в Америку. Луиджи Каподимонте — мой дядя. Единственный брат моей матери. Он умер в октябре прошлого года от сердечной недостаточности. Я была с ним до последней секунды.
— Как же так? — Недоумевающая Клаудия берет сына за руку.
— Я работала в семейной фирме под началом дяди Луи. Мы импортировали мрамор и оформляли им дома клиентов. Он был добрым и веселым, отличным семьянином. Чудесным дядей и моим лучшим другом. Детей они с женой не нажили. Тетя Лил еще жива, и я понятия не имею, как рассказать ей о существовании Мауро. Но скрывать не буду.
— Отец солгал мне, — тихо говорит Клаудия.
— Я очень сожалею. Все могло бы
