монолитного стержня, а боролся с саранчой и засухой, добывал хлеб, который так нужен пролетариату: вынь да положь! Следом – повестка в суд, освобождение от обязанностей секретаря Северо-Кавказского края, исчезновение из поезда, мчащегося в Москву… а потом опять на коне – возглавил партком на рижском заводе “Утильсырьё”, который он лично превратил в трикотажную фабрику, наоткрывал изб-читален (да здравствует ликвидация безграмотности!).
Степан получил персональную пенсию и две дачи: в Юрмале на станции Пумпури – на берегу залива, я так ясно помню, как море синело в окне за песчаными дюнами, и в подмосковном посёлке Старых Большевиков, в соснах и в снегу, буйно цветущих вишнёвых и яблоневых садах, кустах акации, лиловой сирени, флоксах, пионах и мальвах – на станции Кратово, тридцать минут от Москвы по Казанской железной дороге, улица Ленгника, дом 11, заповедные парки, озеро, на пристани лодки – с ободранной краской на боках, тяжёлыми вёслами, скрипучими уключинами.
Умелый гребец, мамочка и меня учила орудовать вёслами: “Левой табань, правой загребай, не топи весло!”, подбадривая песенкой из репертуара Лемешева:
Как ночь ароматна, не медли, Нинетта,
Готова баркетта с тобой нас умчать.
Антоньо, гребец наш, лишь вёслами занят,
Мои приказанья привык исполнять…
Это было родное и любимое мамино место на Земле. Она в нём души не чаяла – и в доме, и в терраске, и в яблоне белый налив у крыльца. В начале войны её зенитная батарея стояла под Москвой, чуть только увольнительная – скорей на электричку и в Кратово. Степан её всегда ждал – и в военное, и в мирное уже время. Мы с папочкой тоже вечно там обретались. Всем у Захаровых готов был и стол, и кров, и румяные пышки во всю сковороду, и домашняя лапша с белыми грибами.
Папин папа – Борис Терентьевич – в зарубежных командировках торговал пушниной и текстилем, а также промышлял закупками оборудования для советских фабрик. Партия призвала на это архиважное дело, скорей всего, совершенно секретное, поэтому о его пребывании в Соединённых Штатах история умалчивает. Невероятно, как наш Боря-чапаевец, воевавший с Колчаком, сделался элегантным джентльменом в длинном драповом пальто, высокой шляпе с подхватом и в начищенных штиблетах. Годы в Америке оставили в альбоме лишь зеленоватую открытку с изображением Ниагарского водопада и триумфальный портрет, мы называем его “Эмпайр-Стейт-Билдинг на фоне Бори”.
Зато оба путешествия на пароходах в Америку и обратно запечатлены широко и обстоятельно. Особенно возвращение домой на борту сверкающей трансатлантической “Европы”. На одной из фотографий альбома интернациональная компания пассажиров “Европы” дружно сдвинула кружки пива. Под потолком полощутся гирлянды бело-голубых баварских флажков, у плаката с чёрным козлом и надписью Münchener Bockbier стоят Боря с юной бабушкой Марией, на ней плоская шапочка с козырьком. Дети уже спят, а взрослые празднуют Октоберфест.
Путь они держали в Москву, захватив с собой из Америки автомобиль “форд”, холодильник, радиолу и складную ёлку. “Форд” им пришлось продать первому покорителю Северного полюса лётчику Павлу Головину, холодильник – писателю Льву Кассилю (только радиола каким-то чудом сопровождала нас по жизни), ибо на родине Борю ждали донос, увольнение, арест, а там и сибирские метели не за горами, а то и чего похлеще.
Но уволившего его министра внезапно самого арестовали, а Борю, пострадавшего из-за “врага народа”, благодаря хлопотам друзей восстановили в Народном комиссариате путей сообщения, и после войны как бывший замминистра он получил просторный дом на станции Валентиновка по Ярославской железной дороге, в посёлке политкаторжан Зеленовод.
Оба старика на склоне лет достигли непоколебимой безмятежности. Пережив головокружительные взлёты и катастрофические падения, во главу угла они ставили жизнь, её вечную и неиссякаемую стихию.
Степан зарплату приносит – стол в Пумпури ломится от яств: вареники, муссы, пышки, пироги. Людей – полон дом. Все приезжали, кому не лень, накануне присылали телеграммы. Особенно ломали голову над телеграммой: “Приеду 14-го. Фиса”. Кто это – Фиса?
Проходит неделя, ещё полнедели. Уж на столе картошка в мундире… Бабуля: “Ребят, посмотрите по карманам, у кого мелочишка – хлеба купить… ” Бабуля красавица была, она работала в секретном отделе Моссовета. И очень боялась, что её арестуют: она хранила ужасную тайну – что Ленина по ночам выносят и проветривают. Там под Мавзолеем функционировал целый институт.
Валентиновка – та же картина: большой круглый стол, накрытый льняной крахмальной скатертью, фарфоровая супница с красным борщом, хрустальные рюмки, серебряные ложки… Пироги с мясом и с капустой, варёный язык, копчёная колбаса, салат оливье, баба Мария сооружала холодец из свиных ножек, выуживала из погреба хрустящие солёные огурчики, грибочки, капусту с клюквой, мочёные яблоки…
Готовый принять весь род людской Боря давал приют родственникам со всей ойкумены. Утром каждому полагалась тарелка геркулесовой каши плюс – о, святая баба Мария! – самодельная простокваша в майонезных банках, выстроенных в ряд на полке для посуды за ситцевой занавеской с незабудками, подкисшее молоко с корочкой заварного чёрного хлеба.
Это был священный ритуал, когда бабушка Мария раздавала баночки с простоквашей – по старшинству: сёстрам дедушки, их мужьям, сыновьям, деверям, сонмищу племянниц, сватам, внучкам, правнукам, каким-то седьмая вода на киселе сородичам из Оренбурга, Витебска, Харькова, далее по списку.
Она смиренно стирала в корыте простыни с пододеяльниками, крахмалила, развешивала на верёвках меж сосен, утюжила, стелила, укладывала эту непонятную публику спать, потчуя их на сон грядущий черносмородиновой настойкой. И все умещались, уверенные, что никого не стесняют, норовя притулиться, пустить корни.
В доме напротив жила Вера Николаевна Фигнер, народоволка. Она пыталась царя убить – все тогда к этому относились почтительно. Каждый день ей привозили обед из Кремля: ровно в два подъезжала чёрная “Волга”, и серьёзный чиновник в костюме выносил кастрюльки с едой. Вера Николаевна была старая дева, седенькая, с палочкой, очень приветливая.
На той же стороне улицы через пару домов – Иван Семёнович, профессор, завкафедрой, главный человек по троллейбусам. Наш Борис Терентьевич желающих устраивал железнодорожниками, а Иван Семёныч горячо зазывал к себе в Институт инженеров транспорта, мечтая всех сделать спецами по троллейбусам. Слава богу, Иван Семёныч не дожил до наших дней и не увидел столицу, напрочь лишённую троллейбусов, его бы хватил удар.
Ещё при жизни, заблаговременно, он заказал свой крупномасштабный бронзовый бюст – с головой намного больше человеческой. Когда его не стало, дочь Мила побоялась водрузить бюст на его могиле, он ведь не на Ваганьковском похоронен, не на Новодевичьем, не на Троекуровском, где бы следили за мемориалом, а на каком-то Бауманском –
![Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев](/uploads/posts/books/434415/434415.jpg)
