большевиков – русских, латышских, украинских, еврейских, мечтавших о светлом будущем человечества, как бы расплывчаты ни были его перспективы. У каждого надгробия цветник с живой растительностью и типовая скамейка, где мы посидели с Люсей, вспоминая Степана и лето в Пумпури, когда по утрам рыбаки приносили нам свежую копчушку. Матильда меня кормила ею на завтрак. Это было божественно. Всю жизнь я потом искала такую салаку горячего копчения – но тщетно!
Как-то в Дубултах заглянула в рыбный и увидела на витрине те самые золотисто-медовые рыбки! Я встала за еврейской бабушкой дотошной, а та всюду суёт свой нос:
– Скажите, эта селёдка не слишком солёная? Нет? Ну, дайте мне парочку!
– Спинку или бочок? – спрашивает продавщица.
– А что лучше? – допытывается.
– Кому что больше нравится, – меланхолично отвечает продавщица.
– А это килька? Уже разделанная? Не слишком солёная? Ну, дайте мне двести граммов. А что у вас тут вылавливается в Балтике? Одна только скумбрия? А палтус? Как? У вас нет палтуса? У вас этот палтус – из Норвегии? А это что? Ах, это масляная! А выглядит совсем как палтус. Ну, дайте мне кусочек…
Ей-богу, мне уже казалось, этот рыбацкий баркас никогда не покинет акваторию. А что делать? Охота пуще неволи.
– Так, значит, в Балтике – скумбрия? – свингует любительница морепродуктов. – И где она, покажите? Эта – фаршированная овощами, эта – с чесноком, а эта – с сыром? И что вкуснее? Нет, ну что бы вы взяли, если бы выбирали? На ваш вкус?..
В конце концов, навесив на себя кучу пакетов, распространяя запахи рыбной лавки, она собралась уходить, но, услышав, как я попросила десять штучек копчёных салак, встала как вкопанная, обернулась и дрогнувшим голосом произнесла:
– Это что? Та самая салака, что была в моём детстве???
А продавщица – со знакомой до боли латышской интонацией, по которой я так теперь тоскую:
– Куда там – совсем не то!
– Коне-ечно!!! Отку-уда??? – воскликнула старая перечница и бодро удалилась.
А я поплелась разочарованная, поскольку речь явно шла о нашем общем детстве, мы с ней, небось, одногодки. На ужин отрешённо съела пять рыбок, и это не вызвало во мне никаких ностальгических чувств. Зато наутро выудила из холодильника остальные, пока закипал чайник, с удовольствием смолотила подчистую. И решительно отправилась на электричку.
Мне захотелось окунуться в прошлое, это случается не часто и не преднамеренно – само собой, как говорил Томас Гарвей из “Бегущей по волнам”, только в день, очень хороший среди других, просто хороших дней, наверно, это сродни перебиранию старых писем.
Полностью неизменное встретило меня станционное здание песочного цвета с белыми деревянными опорами и резными башенками на покатой крыше с надписью PUMPURI на фронтоне, та же лесная тропинка в шишках вилась между деревьями, тот же в воздухе крепкий сосновый настой, и сухой ствол берёзы долбил красногрудый дятел!
По хвойному ковру, прожаренному солнцем, шагала я на улицу Юриса Алунана, приветствуя знакомые черничник и ежевичник, гущи львиного зева с гудящими пчёлами в чашечках цветков, пионы, люпины, цветущий клевер, куриную слепоту и совершенно бессменного белоснежного кота в зарослях папоротника, – готовая окликнуть хозяев, брататься, озираться, вздыхать над каждым кустиком, курить с хозяйкой на крыльце, а то и хлопнуть рюмку рижского бальзама на маленькой терраске дома номер девять, где бродят ночами наши тени…
…Но лбом уткнулась в металлический забор, над которым высилась черепичная крыша. Калитка заперта, а я не стучусь в наглухо закрытую дверь. Поэтому отыскала щель в воротах, одним глазком оглядела бывший наш участок с обстриженной травой, деревья спилены, и посреди пустынного ландшафта кирпичный двухэтажный дом с кирпичным флигелем, кирпичным гаражом. Кругом камеры наблюдения – и ни живой души. Одна только алыча осталась на прежнем месте, разросшаяся за эти годы.
У дома напротив остановилась машина. Оттуда вышли седовласый джентльмен и его супруга в соломенной шляпке с букетом садового горошка.
– …Могу я спросить, вы давно поселились тут? – я обратилась к ним. – Через дорогу от вас жил мой дед, Захаров Степан Степаныч. Вы, случайно, его не застали? А может быть, слышали о нём?
Она не поняла моего вопроса, а он мне ответил с улыбкой:
– Смотрите сколько домов вокруг – и тут никто никого не знает и не помнит…
– Почему? – я показала на веточки, выглянувшие из-за забора. – Вот эта алыча вспомнила меня.
С тех пор как мамочки не стало, я подзабыла, где покоится Степан, хотя мы с Лёней Тишковым не раз бывали – то в Доме творчества художников “Дзинтари”, то в Доме творчества писателей в Дубултах. А когда в девяностых приют художников сровняли с землей, писательскую громадину распродали на квартиры, и в Юрмале мы стали чужестранцами – раздобывали визы и жили где придётся. Меня тянуло в Юрмалу в любое время года, при солнце или дожде – мне всегда там хорошо.
Я смутно помнила, что дедова аллея на Лесном кладбище начиналась за памятником то ли Родине-матери, то ли павшим в боях солдатам… И вот с пылающей бегонией в горшке мы отправились на поиски затерявшегося во времени Стёпы. Кругом деревья, папоротники, плиты…
– Уже поставь её кому-нибудь, кто тебе больше нравится, и поехали обратно, – предложил Лёня.
Глядь, за оградой копошится мужичок – в очках, бородка клинышком.
– Вы не подскажете, – мы спрашиваем, – где аллея большевиков?
– Большевиков? – переспросил он. – Не меньшевиков?..
– …Все люди братья, – дружелюбно отозвался Лёня, широким жестом обводя погост.
– Э, нет! – он возразил.
Sic transit gloria mundi… Мы сами вышли к рядам почерневших мраморных плит на бетонных “подушках”, поросших мхом. Все обветшало, раскрошилось, ни лавочек, ни цветников, имена не разобрать…
Вдруг Лёня говорит:
– Захаров! Степан Степаныч!
Ой, мы обрадовались, возожгли свечу, отчистили плиту, посадили бегонию!
– Надо бы полить, – сказала я.
И тут же хлынул дождь! Так исполняются наши желания, причём с неслыханной щедростью!
Мы кинулись в контору, а на стенке объявление, мол, если до какого-то момента чего-то не оформить, то всех без исключения имеющих касательство к погосту – и в этом мире, и в ином – ожидают неприятности.
А там такой Каспер – памятниками заведует, и Вилнис – директор кладбища. Мы начали обсуждать, как нам поддержать в этой ситуации Степана, давай договариваться, что мы ему с Лёней возведём мемориал. Я им рассказала, как дедушка любил радио, считал его вещью таинственной, мистической, просил, чтобы на могилу к нему обязательно провели радио: “Кто-нибудь придёт – послушает…”
Директора кладбища трудно затронуть за живое, но я старая Герда с огромным опытом растапливания сердец:
![Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев](/uploads/posts/books/434415/434415.jpg)
