лесу» и считает, что это прекрасный мультфильм. Ей норм.
– О, может быть, ты хоть на минутку перестанешь думать только о себе любимом? Как кому-нибудь может быть норм в такой ситуации? И насколько самовлюбленным ты должен бы… – я обрываю себя.
Я получила именно то, что мне нужно, поэтому я нажимаю «стоп» и «сохранить» в диктофоне, а затем открываю приложение для поездок.
– Извини. Мне пора.
– Кэт, подожди, – говорит он, хватая меня за руку.
Сейчас он попытается поцеловать меня, раствориться в ощущении тел друг друга, или убедиться, что, несмотря на мой гнев, я все еще хочу его.
И когда он прикасается ко мне, я отчетливо понимаю, что я его не хочу. Он – мое прошлое, и, конечно, за последние несколько недель ему пару раз удалось сделать так, что у меня перехватывало дыхание. Но это все – остаточные явления. Мое будущее – это человек на другом конце страны, если, конечно, он все еще мой человек. Боже, как я надеюсь, что он все еще мой.
Ноа не пытается меня поцеловать. Вместо этого он спрашивает:
– Можно, я расскажу тебе кое-что?
Ему хочется облегчить душу, и он это делает.
39
Ноа.
Мысли вслух
Не собирался я влюбляться в Саммер Райт. Мне было девятнадцать, я был восходящей звездой экрана и впервые мог делать, что хотел.
Когда я еще учился в школе, старшим братьям я говорил, что хожу в театральную студию потому, что девушки там смотрят на любого натурала голодными глазами – лучше места, чтобы развлечься, не найти. Я говорил так, чтобы они перестали обзывать меня гомиком. На самом деле, если ты трахнешь какую-нибудь девушку из театральной секции, ни с одной из ее подруг ты потрахаться уже не сможешь, иначе Гермия и Елена в сцене драки во «Сне в летнюю ночь» начнут убивать друг друга по-настоящему.
Поэтому, когда я вдруг оказался в Голливуде, сам по себе, и там было полно шикарных девушек, с которыми можно было перепихнуться и разбежаться, я немного пошел вразнос. В компании парней, с которыми мы вместе ходили на пробы, меня прозвали Потаскун. Не морщись так – теперь я себя тоже за это ненавижу.
И уж сохнуть по какой-то девчонке, у которой есть парень, и которая, что хуже всего, решила хранить девственность до брака, я собирался в последнюю очередь. Но потом я встретил Саммер – в комнате ожидания перед нашим совместным прослушиванием, когда они должны были увидеть, проскочит между нами искра или нет. Мы только успели познакомиться, когда из комнаты для прослушиваний вышел парень из той компании.
– Пэ! – воскликнул он, хлопнув меня по спине. – Удачи!
И двинул на выход. Саммер повернулась ко мне и спросила с самым невинным видом:
– Что значит «Пэ»?
– Гм-м, – сказал я. – «Предохранение».
– О, – ответила она.
Я откинулся на спинку стула. Ну вот, еще одна миленькая, невыразительная актриска, тупая как пробка. (Забегая вперед, скажем, что в девятнадцать я был самоуверенным куском дерьма). И тут она указывает на футболку, совершенно мерзкую, которая в тот момент была на мне, и спрашивает:
– Ты ее используешь в качестве контрацептива? Да, тут уж осечки не будет!
Я уставился на Саммер. Она прижала руки ко рту и покраснела, словно не в силах поверить в собственную дерзость.
– Извини! Это было так грубо.
– Нет, ты права. О чем я только думал, надевая ее?
Я вытащил из кучи своей одежды в то утро первую футболку, которая подвернулась мне под руку, вряд ли даже взглянул на нее. Потому что да, работа есть работа, и я хотел засветиться на пробах к этому шоу. Но, честно говоря, это шоу Атласа не казалось мне особо крутым. Я бы лучше сыграл угрюмого нелюдима в какой-нибудь экранизации, или, не знаю, серфера для WarnerBros. Но когда мы сидели там с Саммер вдвоем и хохотали, я понял, что сделаю все возможное, чтобы меня взяли в то шоу – колесом буду ходить, дам клятву на крови – если она будет сниматься в нем вместе со мной. Я понимал Саммер, или, по крайней мере, думал, что понимал. Она старалась всем угодить, изображала себя такой, какой ее хотели видеть. Но со мной она могла снять все защиты и быть самой собой – веселой, немного занудной (как она разбиралась в мюзиклах! Она могла продолжить строку из любой песни, которую я бросал ей), творческой и умной. Я был тем, кто познакомил Саммер с самой собой, с ее истинным «я» – и конечно, страшно гордился этим.
Но также «истинная Саммер» очень нравилась и мне. Нет, не нравилась. Я любил ее. Любил ее так сильно, что просыпался в шесть утра в каждый из тех дней, когда мы должны были сниматься вместе, хотя выходить из дома мне нужно было только в восемь. Как будто у меня внутри был установлен будильник, и он поднимал меня на ноги сообщением: «Сегодня ты увидишь ее снова».
А потом этот гребанный дневник.
Саммер, которую я знал, не стала бы лгать мне. Я собирался выйти на сцену и поцеловать ее на глазах у всего мира. Пусть говорят, что хотят, но я доверял ей.
Она исполняла соло, я стоял в кулисах и смотрел, и тут ко мне подошел этот идиот, ее парень, с ламинированным VIP-пропуском на мускулистой шее. Лукас. Боже, как я ненавидел этого парня. Я не смотрел на него, уставился прямо перед собой и молился, чтобы он ушел, потому что, если он сейчас начнет заводиться, я отделаю его, как бог черепаху, и Майкл будет в ярости.
– Она действительно одурачила нас обоих, да? – сказал он, как будто мы были братьями по несчастью.
– Она не писала этот дневник, чувак. Я знаю.
– Откуда?
– Потому что ее я знаю.
Не было смысла больше пытаться сглаживать углы.
– Потому что мы любим друг друга и будем вместе, так что тебе придется смириться.
Я думал, что он ударит меня, но вместо этого он посмотрел на меня с жалостью. По крайней мере, мне показалось, что это была жалость. Трудно было сказать, какую эмоцию он пытался изобразить на своей деревянной роже. (Вау, ладно. Да, признаю – я все еще ненавижу этого парня.)
– Она сказала тебе, что хочет быть с тобой? Забавно, а мне она много месяцев подряд говорила, что мне не о чем беспокоиться.
Не удивил. Саммер приходилось так говорить, чтобы не сорвался контракт на съемки полнометражки.
– Она лгала нам,
