сношаются по подъездам и нюхают клей, но о том, что
ты – женщина, знаю я один. Итак, он победил – я знаю, я победил. Но почему мне так хочется умереть? Может, думалось Филу, оттого, что ему не могло хотеться иного, только смерти? И если не твоей, потому что тебя нет рядом, тогда своей собственной?
…диплом стоял на столе, а ты стояла надо мною и кивала. Вот как встречают тебя теперь, тебя, победившую, хоть я и не знаю об этом, но у него под ещё животом пресно-тепло, как надежда, – придёт он, и троянцы из сто двадцать пятой разберут школьные стены, чтобы втащить Фила внутрь, тем более что география первым уроком завтра, велик он, как троянский конь, и в чреве его много ахейцев, облачённых злобой и вооружённых болью, но похлопайте мне и по плечу меня, и они выйдут наружу совсем голые, как он лежит теперь. А она стояла над ним, а он не стеснялся её. Солнце апрельское из-за слоистых облаков, из-за пыльного окна в волосах твоих.
Зачем ты пришла?
Я хотела тебя увидеть.
Я тебя преследовал.
Но больше никто ко мне не подходил.
Так ты простишь меня? Вот, я обещал победить, и я победил. Теперь я достоин видеть тебя?
Это ничего не значит. Я тоже победила.
Врёшь!!! У меня нет официальных данных, я укутаюсь в незнание, как в покрывало это. Прости меня, прости, прости, прости, я не могу о тебе не думать. Ты сама поцеловала меня, теперь как не думать. Ты пришла. Я готов хоть каждый день там побеждать, некого там побеждать, слабаки одни. Если я ещё раз так смогу, ты придёшь снова? Ты поведёшь, ты повёдешь меня за собою?
В школе никто никому не аплодировал, но Фил зашёл и у триста седьмого слышал – шум, и в коридоре такой стоял, что можно было подумать, стену теперь всё-таки разберут. Перфораторный грохот десяти голосов, Шутова слышно, но не только. Не про нашу честь, конечно, но и ладно.
В коридоре стоит Морозов, патлатый этот, жуёт жвачку да куревом смердит, всего мирового производства ментола не хватит. Но руку тянет.
– Ты гляди, Фил Филыч, кутерьма-то какая!
– А чё там такое?
– Тебе надо, ты и спрашивай. Опять там у Шута с цыганами какая-то борода.
Он осёкся, сказав. Шутова Шутом и за глаза не называли. Он следующий, быть может. Знает, падла патлатая, не сильно выше наших поднялся, но мне теперь плевать. Кстати, о цыганах. Из кабинета вылетел Татарчуков – свитер задом наперёд, глаза горят, шерсть дыбом, и застыл на пороге тут же. Часов через сто подкрался к Морозову, к Филу, руки не протягивая, прошёл мимо, но шум не утихал. Там, внутри, били не его.
Шутов чинил расправу над Кузнецовым. Того загнали в угол, дальний от двери, по-за шкаф, к окну, я вижу с диагонали, он так трясётся, что стены ходуном ходят, и дрожь его разберёт стены вот-вот. Того держали Кабанов и ещё кто-то, Метленко, кажется, Магомедов стоит, сложив на груди тяжеленные руки, и Шутов над ними, приближается. Кузнецов трепыхается, рыба в сети, и по красному калению щёк испаряются слёзы.
Я подойду ближе. Спины сомкнулись сплошной стеной, полкласса.
Шутов потрясает флакончиком с корректором:
– Бойтесь, бляди, башню рвёт! Хуле ты дёргаешься, чёрт поганый?
Магомедов кивает, развешивает руки.
– Отпустите, суки!
Магомедов бьёт под дых, тело повисает. И, сие сказав, испустил дух. Я чувствую, как он никого не простит.
Шутов схватил чёрную прилизанную голову за волосы, поднял. Глаза закрыты. Достал корректор. Достал, и откуда? Достал. Начинает на лбу его писать – Фил протиснулся между плеч – «Бой…». Нажали с боков – вдохнуть не можно, но я чувствую, не от того. Так мышцы сжало, стиснуло, это меня он ударил, это я стою там. Я должен там стоять.
Кабанов:
– Ты его там не замочил?
– Да а що с ным будэт?
– Сидеть потом.
– А ты зассал, что ли? – Шутов щерится, Фил видит боковым зрением, мне не по себе.
Кузнецов воскрес, потому что не такова травля, чтобы умереть от неё. Это слишком легко, тебя будут мучить и никогда не дадут умереть, будут мучить и не дадут подняться, мучить, мучить, мучить, потому что не бывает иначе.
Вот центр мироздания – вижу я, потому что без Кузнецова и класс не класс, и Шутов с Магомедовым сойдутся смертным боем. Магомедов сильнее, но за Шутом и Кабанов, и я, и много кто ещё. Замотаешься пыль глотать.
Шутов похлопал по щеке:
– Ты чё, лошара, волю, что ли, почуял? АААААААААААА, сука!
Фил увидел кровь, впившийся в шутовскую руку, на ней вися и чужих. Христос не кусался на кресте.
– А ты хуле не держишь?
Шутов бьёт с кулака, по полу текут кровь и корректор, и от его удара у меня шатаются зубы. Фил отошёл – тело в струну, мышцы свело окоченением трупным, кулаки сжимаются. Не подходи, не заступись, нельзя, помоги им. Заступишься – поменяешься с ним местами. Но тебя нет здесь, я обещал выжить, иначе не выживу. Фил сжал зубы, солоно мне на дёснах. Совладает с собой, не сорвусь.
– Пацаны, тащите его в толкан!
– Вань, вы чего тут?
Молчи, молчи, уёбок, тебя туда поволокут. За кого, за лоха сгинешь?
– Да лошары тут, в натуре, распоясались! Здоров, Фил, как съездил?
– Да нормально. Второе место.
– Ваще красава!
– Отпусти, отпусти, сука, я тебя убью, я твою маму…
Мимо тащат Кузнецова, нна, Шутов едва заносит кулак, тот повисает на чужих руках.
– Фил, расскажешь потом. У тебя сиги есть?
– В куртке.
– Тащи, тащи его, бля, урок через десять минут. Фил, всеки ему!
– Да делать мне нехер, руки марать.
Ты стоишь, в углу я вижу тебя, ты смотришь, не туда смотришь, это я, это меня тащат на расправу, смотри, смотри. Прости, так надо, ты не поймешь.
– Отпусти, отпустите меня, ну что я вам сделал?
Шутов наклонился к коленопреклонённому, взял за подбородок:
– Лох – это судьба, понимаешь? Да хуле ты рыпаешься постоянно?
– Да я же не на тебя…
– А что, Татарчуков не нормальный пацан, что ли?
– Он цыган…
– А ты у нас нацист, что ли?..
Шутов харкнул, слюна белая по смуглому лицу, белая, как корректор, которым ничего не исправишь.
Фил стоял в стороне, в туалете накурено, вот и не надо сигарет, я покурю и так, и ты не придёшь, это мужской туалет. Не смотри на это, это не покажут в театре,
