этого нет, это не о тебе, это я, наклонили над унитазом как.
– Кабан, смывай, – и Кабанов дёргает за верёвочку.
Рядом Магомедов.
– Чего он сделал-то?
– А ты нэ опаздывай, увидэш.
Осклабился жутко, и вперёд, налёг коленом на спину, Кабанов посторонился, Шутов закурил тут же. Пфшшш, буль-блуг-баульга-буг-бг-бг-бг.
– Отпусти!
– Лошара, не дыши лучше…
Я и не дышу. Я слышу, как я захлёбываюсь. Не ходи сюда, я не умру, просто не смотри на это.
Фил посмотрел на часы. Три минуты до урока.
– Давай смывай его!..
Татьяна Васильевна сказала, оглядев класс:
– А Филипп Дмитриевский, между прочим, вернулся, ребята, со Всероссийской олимпиады. И он занял призовое место. Давайте ему похлопаем. Филипп, встань, пожалуйста!
Я стою и смотрю на них, многоглазого поверженного Аргуса. Нет Кузнецова, и Шутов щерится, но хлопает. Я не улыбаюсь. Меня утопили минут десять тому, и утопленники не смеются, мёртвые не смеются. Как хорошо, что тебя там не было. Вот и всё моё счастье.
А не говорили в тот день о нём больше. На литературе – о Печорине, на химии – об алкинах, а о Филе молчали. Кузнецов не вернулся. Фил утонул в унитазе и после уроков пошёл домой, а пришёл за гаражи.
Подошёл Шутов:
– Фил, тут, короче, такая тема. Татар-то этого чёрта на счётчик поставил, а он его укусил, сука. Вон какая шляпа вышла.
– А за что он его на счётчик-то?
– Да лошара потому что, Фил.
Почему, почему так просто всё, не может быть так всё просто.
– Ну, у Татарчукова ещё у самого ставилка не отросла, чтобы на счётчик кого-то ставить.
– Ты у нас, Фил, недавно. Это Татар с виду бес бесом, а знаешь, за ним сколько…
– А что, очко играет? – Я оскалюсь, и можно подумать, что ты не меня утопил.
– Заиграет тут, в натуре. Это ты ещё их не видел. Местпром, ёбана в рот. Придут же.
На Местпроме жил цыганский табор, это Фил знал. Где жил Татарчуков – не знал, но тут несложно.
– Да, он же у нас с того района.
– Вот и я о чём.
– Я только не догоняю, мы-то тут при чём, хуле его надо было пиздить? Его счётчик, его пусть и закапывают.
– А чтоб место знал, в натуре. С цыганами один хрен сойдёмся рано или поздно. А лох место своё знать должен. А ты-то чего за него впрягаешься?
– Да я что, мне по херу…
Я достал сигареты, и мы курим и смотрим в небо, где нет тебя. Я утонул, но не в нём, и в вонючей дали нет тебя. Не смотри на меня, не смотри.
Почему Кузнецов, почему, почему, почему я? Его всегда травили, я видел, да не видел, ты застила глаза мне. Швыряли пенал, плевались бумажками, просто били, а ты застила глаза мне. Почему он? Он не урод, не очкарик, не прыщав и не патлат, и не тормоз, и не из нищей семьи, самый обычный пацан. Это меня должны были – я психопат, удара не держу, ведусь на провокации, почему он?
И Фил отвечал себе – потому что. Это случай, это так получилось, это ему повезло, а Кузнецову нет. Шутова могло не быть, и Магомедова, и этого Татара-тартара, но Кузнецов быть не умереть обязан. Если мы не будем грызть одного, перегрызём друг друга. Эволюция. Лучше пожертвовать одним, чем всеми. Слабак судьбы принимает не, смиряется не, он сопротивляется, он, он сломлен, я бы так себя не повёл, нет, вёл и повёл бы. Попробуй не сломайся тут. Я должен, броситься Фил я такой же, должен за него, как он, он такой же, как он, же он такой как. Травить, нет, нельзя обоих было, их бы начали. Я умер бы всё потерял и, травля несмываема, от неё нельзя избавиться, задумано так только ибо, разве судьбу обманув, мне удалось однажды, но может не повезти впредь.
Мышонка за я вступился, чуть туляремия я умер не, за тебя лишь только распад умереть изготовившись распад небо умереть я готов, распад, небо, горение, реакция идёт со взрывом. Он такой же, как он, но я не готов умереть за себя, только за тебя. Так было надо. Благодарю тебя, Господи, тебя, выжил, но ненавижу, я должен вступиться должен долженствую, распад, распад. Прости меня. Я слабый, слабее его, прости меня. Не смотри.
И я лежу, и смотрит сквозь пыльное окно на заходящее солнце, но поздней весною солнце садится поздно, бледно-розовое облачное небо не насытится кровью. И говори, говори с ним, с Филом: отважные герои, прекрасные принцы вступаются за слабых. А я-то знаю, как благородные рыцари топчут конями свою же пехоту, чтобы чернь не путалась под ногами. Иногда чернь собирается пешею, при Куртре или где ещё, и побеждает, но иногда – это только иногда. Там, на оборотной стороне его черепа, пробирные клейма с твоим профилем, он только теперь понял это, она всегда была там, в голове, но так хитро это – изнутри её, всегда смотреть и читать мысли, и не давать себя увидеть, потому что это слишком большая награда. И вот он стоит перед ним, как я перед собою, как ты во мне, и спрашивает:
– За что?
А Филу нечего сказать. За что били его самого – понятно, он был странным, плохим, он мешал жить ей, что смотрит изнутри головы прямо в мозолистое тело, и взгляд рассекает его, но что мне сказать самому себе, за что меня окунули в унитаз?
Но всё-таки – почему? Он, я – сопротивлялись, у нас не получилось, потом у меня вдруг получилось, у него нет. Потому что я бился с Шутовым один на один? Вероятно, но дело не только в этом. Так почему? Просто повезло. Лотерея, и шар единый выпадет не тот, и он не выберешься никогда. Тебя сломают, и ты будешь лежать под помойкой, где место тебе, так должно быть за твою удачу и твои успехи, по справедливости, по идее, но лежать там буду всегда я, ибо обществу нужны изгои, больше, чем кто-либо. Я обещал себе выжить и выжил, мне повезло. Кому-то было очень нужно, чтобы Фил выжил. Но не ей – он обижал её. Но кому?
Позвонила мама – точно телефон пиликал иначе, на какой-то повышенной частоте, – Фил не знал нот, не мог бы выразить чётко, дедушка прошаркал за дверью:
– Филипп Денисович, давай к телефону.
Денисович я, я победил и вот награда
