будет нравиться женщинам и они будут вот так ему улыбаться. Я знаю, что чувства Давида ко мне настоящие, а еще я понимаю, что даже если бы у него с ней что-то было, то он не привел бы ее ко мне под нос, учитывая все слова, которые он говорит мне ежедневно.
И нет, я ни в коем случае не собираюсь становиться стервой и выносить Давиду мозг. Я слишком сильно влюблена в него, и у меня ноль поводов переставать верить во все его чувства. Я доверяю ему больше, чем кому-либо еще на этой планете, поэтому нет смысла даже перебирать в голове всякие глупости.
Но я ревную! К тому, как она на него смотрит, как улыбается и как хочет съесть его одними только глазами. Это катастрофически новое чувство для меня, я раньше с ним, да еще и с таким сильным, не сталкивалась. А тут мне буквально хочется подойти, обнять Давида и громко сказать: «Мое!» – чтобы все видели, чей это мужчина.
И это создает огромный диссонанс в моей голове, потому что теперь страх серьезных отношений переплетается с вот этим «мое», и я пока не понимаю, как утихомирить обе стороны и заставить их найти общий язык.
Давид очень по-деловому пожимает руку этой дамочке и отодвигает для нее стул, как настоящий джентльмен, каким он всегда и являлся. Меня странно радует тот факт, что он не целует ей руку, и я немного расслабляюсь, пока не замечаю, как она стряхивает с его предплечья невидимую пылинку, а потом проводит пальцами по всей его руке, касаясь даже ладони. Не спасает даже тот факт, что Давид заметно эту руку отдергивает.
Нет, вы меня простите, конечно…
– Родная, – звучит над ухом. Я от злости ушла в какую-то кому на минуту и даже не видела, как он от их столика подошел к нашему с мамой, которой все еще нигде нет, – написала твоя мама, сказала, задержится на десять минут, у нее там какой-то пилинг затянулся. Пересядешь пока к нам?
– О нет, болтайте. У вас так мило получается. – Это ехидство вылетает из меня быстрее, чем я успеваю подумать. Я даже захлопываю рот ладонью, чтобы не сказать ничего лишнего, но Давид уже посмеивается над моей реакцией, а потом наклоняется прямо к лицу и шепчет:
– Я никогда в жизни не дам тебе повода для ревности, но мне радостно, что ты не хочешь видеть рядом со мной никого, кроме себя.
Я поднимаю взгляд, чтобы зыркнуть на него с особой ноткой злости, но он тут же удерживает пальцами мой подбородок и прижимается к моим губам в коротком, но таком страстном и жарком поцелуе, что я на пару секунд забываю даже собственное имя, не то что там какую-то девушку за соседним столиком.
Он чмокает меня напоследок еще пару раз и возвращается обратно, и до меня долетает пара обрывков фраз из их диалога:
– А это… – спрашивает девушка, которая явно видела наш поцелуй.
– Моя невеста, – гордо говорит Давид. – Теперь приступим? Я собираюсь открывать зал в Москве, и мне необходима качественная…
Дальше я уже не слушаю и даже не пытаюсь больше скрыть свою улыбку. Над словом «невеста» я подумаю позже, а все остальное из разговора меня мало интересует. Мир бизнеса я не люблю все так же, как и не любила раньше, так что пусть он там решает свои взрослые дела, пока я буду наслаждаться вкуснейшей кофейной пенкой.
Billie Eilish, Khalid – lovely
Пока жду маму, замечаю, что эта девушка ведет себя уже не так нагло и точно больше не трогает Давида. Меня странно радует это, а потом…
Я вижу маму.
Она входит в ресторан, и я снова чувствую пробежавший по венам ток. Мама осматривается по сторонам и наконец-то замечает меня, и я тут же встаю, потому что просто не могу усидеть на месте. Наверное, это какая-то особенная связь мамы с ребенком. Я не могу не реагировать на нее с трепетом даже после всех лет безразличия. И все еще так сильно надеюсь на изменения.
– Мама, – говорю негромко, когда она подходит, и с моих плеч падает камень, когда мы обнимаемся. Это ценно… Просто иметь возможность вот так обняться без лишних преград.
– Привет, дочь, – говорит она негромко и целует меня в висок. Мне хочется плакать, сильно-сильно.
Отстраняюсь, протягиваю ей букет, мы садимся за столик друг напротив друга, и я рассматриваю маму, словно вижу ее в первый раз.
Она заметно похудела, хотя никогда не нуждалась в этом. Впалые щеки и тонкие запястья очень бросаются в глаза. Мама всегда хорошо выглядит и ухаживает за собой: прическа, макияж, одежда, но… Что-то не то. У нее потухший взгляд и синяки под глазами, которые видно даже под макияжем. А еще что-то красное на шее, какие-то пятна… У нее одежда с воротом, и я не могу толком разглядеть. Давид говорил, что ее новый муж, тот самый жуткий Фусаинов, которому она хотела сплавить меня на свидание, ее обижает. Это… следы его рук, да?
– Ну что? Покоряется столица? – спрашивает она меня, улыбаясь. – Я и знать не знала, где ты, пока Давид вчера не сказал, когда просил встретиться. Почему не сообщила? Ускакала так резко, даже не все вещи забрала.
– Ты правда не понимаешь, почему я уехала, мам? – Мне кажется, все воздушные замки, которые я себе построила перед нашей встречей, рассыпаются прямо перед моими глазами сейчас.
– Ну, я знаю, что у вас был какой-то конфликт с Олегом, но я не вникала особо! Ты тоже красотка, написала заявление… Все его проблемы упали на мои плечи, я еле выбралась! Хорошо, Саша помог мне выкарабкаться. Саша – это мой новый муж. Познакомить вас?
– Мы знакомы, – говорю безразлично. Она правда не помнит, как пыталась продать меня этому кошмарному мужику? Я готова была забыть. Закрыть глаза, пропустить мимо ушей, сделать вид, что ничего не было, и начать все сначала. Но… Видимо, в этом нет никакого смысла и этого никто не ждет. – А Олега посадили, потому что он меня избил и чуть не изнасиловал. Сняли побои, и они говорили гораздо громче моего заявления, мама.
– Да, я… – она прокашливается. – Мне рассказали, что он ударил тебя, но, слава богу, он больше ничего не сделал тебе.
Да. И правда, ма. Почти ничего. Только оставил на теле кучу синяков, которые, как назло, болели и сходили очень долго. Только разрушил психику. Только лишил детства. Только навязал мне тысячи
