в гости.
Утром следующего дня учитель снова задал свой вопрос, а ученик передал ему слова матери. Учитель отпустил учеников, повернулся и бросился бежать. Куда он бежал, понятно – домой к Дуншэну. Ярко размалеванная мать Дуншэна уже дожидалась его на кане. Учитель бросился на нее, точно кот, увидавший мышку, и стал гладить ей титьки да лобызать в рот. Мать Дуншэна все смеялась, отдаваясь ласкам учителя. Когда учитель принялся стягивать пояс, мать Дуншэна помогала ему – вот пояс сам и распустился.
Вдруг за дверью послышался стук. Мать Дуншэна сказала:
– Плохи дела, отец вернулся!
Учитель так перепугался, что душа ушла в пятки и затем унеслась прочь, не знал он, как лучше поступить, а стук в дверь с каждым ударом звучал все настойчивее.
Мать Дуншэна предложила:
– Учитель, во внутренней комнате у нас есть каменный жернов, иди туда, прикинься осликом, верти его!
А, поскольку учитель только и думал, что о своей шкуре, как он мог ослушаться совета? Он бросился в другую комнату и в самом деле обнаружил в центре каменный жернов, в который загружены были килограмма два пшеницы. Учитель взялся за ручку жернова – тот и закрутился. Жернов был небольшой, но и немаленький, как раз одного человека хватало, чтобы привести его в действие.
До учителя донеслось, как мать Дуншэна медленно сошла с кана, открыла дверь. Раздался голос отца Дуншэна:
– Что ты делала? Любовничка прятала?
Мать Дуншэна откликнулась:
– Какую чепуху ты несешь! Я поставила осла жернов крутить, мы уже доели пшеничную муку, будто ты не знаешь!
– Послушный у тебя ослик?
– Непослушный, много сил ушло, чтобы его запрячь, а то бы я давно уже тебе дверь открыла! – заявила мать Дуншэна. – А ты меня еще ругать смеешь, говоришь, что я тут хахаля утаивала!
– Подожди, схожу я поддам этому глупому ослу, чтобы гнев выместить!
Учитель у жернова так испугался, что газы в нем забурлили, а моча норовила вырваться наружу. Изо всей силы разбежался он и стал наворачивать круги.
Мать Дуншэна воскликнула:
– Видишь, осел понимает человеческие слова, услышал, что ты собираешься его бить, – сразу быстрее зашагал.
Отец Дуншэна попросил:
– Разогрей мне вина!
Учитель слушал, как супруги, устроившись на кане, в два рта попивали вино и смеялись, и на сердце у него становилось то сладко, то кисло, то горько, то остро, трудно было сказать, что именно он чувствовал, но в раздумьях стал он сбавлять шаг.
Отец Дуншэна крикнул:
– Одолжила ты ленивого ослика, пойду-ка я этого выродка отлуплю!
Учитель от таких слов решил не лениться, а разбежался изо всей мочи, раскручивая жернов.
Мать Дуншэна заметила:
– Не ходи к нему, ему достаточно слов – и он побежит как миленький!
Учитель обливался потом, но не мог себе позволить сбавить скорость.
Отец Дуншэна проговорил:
– Мать моего сына, раз уж нашего паренька нет дома, может, воспользуемся моментом?
Мать Дуншэна охнула:
– Ненасытный оболтус! Не боишься, что ослик будет нас подслушивать?
Отец Дуншэна крикнул:
– Щас уши ему оторву!
Учитель опять испугался до полусмерти и помчался вокруг жернова.
Мать Дуншэна заявила:
– Не надо ему ничего отрывать, все равно ослик только и знает, что мелет зерно, к чему ему за нами подслушивать?
Учитель все крутил жернов и слушал, как муж и жена занимались всем известным делом на кане, но ничего поделать не мог, оставалось безмолвно сносить мучения, невыразимые страдания он пережил тогда.
Сотворив дело, отец Дуншэна объявил:
– Матушка, я пойду на южный склон, помотыжу землю!
Мать Дуншэна сказала:
– Иди скорее!
Отец Дуншэна вышел из дому. Учитель опустил голову внутрь жернова.
Вбежала мать Дуншэна.
– Учитель, пока батюшка в поле, давай, беги быстрее!
Учитель сбежал. Через несколько дней Дуншэн сказал учителю:
– Наставник, моя мать говорит, что снова интересуется вами.
Учитель схватил Дуншэна за руку, стукнул его линейкой и прикрикнул:
– Гаденыш! Снова хотите, чтобы я вам жернов крутил?
Гао Ма расхохотался.
– Да, этому учителю пришлось хлебнуть горя!
Старик Ван заметил:
– Сытая жизнь рождает сладострастие, голодная жизнь – вороватость, и обе эти поговорки верны. В прошлом повсюду хозяйничали бандиты, а в последние годы нам живется привольнее, разбойников стало поменьше, а вот людей, которые за женщинами увиваются, развелось сильно больше, вот если бы ты, мой мальчик, так голодал, что голова твоя еле держалась, ты бы не обрюхатил Цзиньцзюй!
Гао Ма смутился.
– Третий батюшка, мы с Цзиньцзюй любим друг друга, рано или поздно мы поженимся.
Старик Ван покачал головой.
– Я вижу у тебя во лбу темную силу, в ближайшие сто дней жди беды. Будь осторожнее, если можешь отсидеться дома – сиди дома.
– Я в эти ваши суеверия не верю, – заявил Гао Ма.
– Не-не-не, тебе нельзя в это не верить, – загадочно произнес старик Ван. – Нынче весной показалось аж два солнца – это не к добру; смотрел я телевизор у Гао Чжилэна на пятую стражу в Новый год, там кто-то, не то мужчина, не то женщина, пел «Пламя, пламя, разгорается на северо-востоке» – это тоже дурная примета.
Гао Ма выпрямился, подумал: «А ведь правду говорил старик Ван, я действительно попал в беду, и на северо-востоке леса загорелись. Ничего не боишься и ни в какие суеверия не веришь, пока дома больной не заведется. Непростой человек этот старик Ван».
Старик Ван окликнул Гао Ма:
– Надо воду перекачивать, как колодец опустеет, еще наговоримся.
А Гао Ма все думал: «А ведь мне вон как весело было совсем недавно, только представил себе вертящегося у жернова учителя – и сразу в смех. В колодце снова скопилось с полметра воды, думал я, поношу я воду, полью чеснок, молодые ростки зазеленеют, луна поднимется, станет маленькой, станет яркой. Воздух в полях будет свежий, молодые ростки чеснока будут серебром блестеть в ночи, вода между чесночными грядками будет сновать серебристой змейкой. Тогда я был полон веры и надежд. Все мои чаяния я вложил в побеги чеснока. Всю свою жизнь я поставил на побеги чеснока. А теперь все кончено. Теперь ничего не осталось.
Мои весы забрали сукины дети из Бюро замера. «Нельзя людей бранить», – так сказал полицейский, сидевший по центру. Он заявил, что весы мои не отвечали требованиям, я начал было спорить, а он в ответ пнул мои весы ногой. И еще десять юаней с меня штрафа содрал. А я думал: ведь цена на побеги чеснока с двенадцати цзяо за кило упала до двух цзяо за кило, а потом и до шести фэней за кило. Наши договоренности с другими уездами по поводу побегов чеснока все отменили, из
