началом Кулы Гьяркэ, Висалом боится прогадать насчет дохода. Но его беспокоили не столько доходы — дома еще были кое-какие припасы, — сколько то, что происходило в коллективе: это неожиданное неблагоприятное решение было принято словно нарочно, чтобы его унизить.
— Послушай, парень, — снова обратился он к Пэвэлуку, — скажи, кто организует эти бригады, решает, кому где быть?
— Мы сами, кто ж еще? — с удивлением ответил тот.
— Кто это мы?
— Мы все, весь коллектив… Сначала такие дела обсуждают на заседании. Потом на собрании… Если у вас есть возражение или предложение, можете взять слово. А если считаете…
— Ничего я не считаю! — перебил Висалом. — Просто так спросил. Узнать хотелось…
Больше он уже ничего не говорил и не следил за ходом собрания. Отдался своим мыслям и в неподвижности застыл на скамье. По тому, как он сидел и все время кому-то улыбался, с видом снисходительным и понимающим, казалось, будто он внимательно слушает. Однако в душе его поднялась тревога. Пробудилось новое, мучительное чувство — страх остаться в стороне. Беспокойство и, без конца терзавшие его с той поры, как он задумал вступить в артель, и вплоть до это неуверенность го дня, все еще жили в нем, и временами ему представлялось, будто он все тот же, каким был, когда ехал поездом из Сибиу. Порой возвращалось ощущение умиротворенности и радости, уверенности в собственном мнении. Но потом он снова оказывался во власти гнева и возмущения. «Сбросить меня со счетов? — произносил он глухо и веско, но с каждой фразой все убыстряя речь, словно не в силах сдержать неистовый порыв. — И чтоб они надо мной издевались?! Это пугало, Симион Бряз, так по-человечески со мной разговаривал, что я ему поверил. А стоило вступить — и пожалуйста! Отдает меня под начало Кулы Гьяркэ!.. Самого распоследнего мужика!..» Прежде Кула Гьяркэ у кого только не батрачил, одно время, перед самой войной, и у него, Висалома, служил. А потом, после войны, уже и слышать не хотел о том, чтоб оставаться в работниках. Конечно, от Висалома он словечка грубого не слышал, никогда меж ними ничего не случалось — никаких споров из-за жалованья или чего другого. И все же теперь Висалому Лие было не по себе при мысли, что придется работать под началом Кулы. И оттого, что не проявили к нему должного внимания, — из-за этого особенно. Не поставили на сколько-нибудь ответственную должность, не дали в кооперативе поста, которого он заслуживал как человек, понимающий толк в сельском хозяйстве, как настоящий крестьянин. Правда, никакого предварительного решения насчет его будущей должности не было, но, подавая заявление, он на нее уже рассчитывал, уже имел в виду определенный пост, И не потому, что хотел любой ценой устроиться получше, стать в кооперативе большой шишкой, просто ему казалось совершенно естественным, что человек толковый, с богатым опытом крестьянского труда должен стоять во главе, руководить остальными. Он подобрал что-то вроде ключа ко всем проблемам, которые до тех пор ему не удавалось решить, нащупал объяснение тем фактам, которые в сотый уж раз со свойственной ему дотошностью пытался понять. «Прежде, — так считал Висалом, подобрав этот ключ и найдя объяснение той неразберихе, что наступила с приходом нового, тяжелого времени, которое поначалу нагнало на него страху, — прежде в почете было богатство, скот и земля! Те, кто имел все, что нужно, были людьми, а те, кто не имел, людьми не были!.. И теперь почти ничего не изменилось, только в ходу теперь другие средства — ответственные посты, власть! Вот что теперь в чести!.. И у кого в руках власть, тот и человек! Ему уже не надо ни богатства, ничего!.. Хорошо тем, кто главнее. То есть всем тем, кто старательней и толковей!..»
Он был уверен, что в конечном счете, рано или поздно все те, кто были первыми прежде, должны прийти к руководству и в коллективном хозяйстве, раз они сведущи в сельском труде и имеют голову на плечах. Вот почему он заблаговременно и выбрал этот путь — «Кто рано встает, тому бог дает!..», — надеясь вновь отвоевать себе то место, которое занимал всю жизнь и которого был лишен стараниями тех и других, с помощью подлых, на его взгляд, приемов и несправедливых мер, никому не позволявших извлекать выгоду. И вот теперь, когда он здесь, все обернулось не так, как он надеялся, далеко не так. «Хоть бы звеньевым поставили! — подумал он напоследок, ерзая от возмущения и неодобрительно качая головой. — Или помощником бригадира. Или заведующим складом. Вроде этого… Ведь я сюда свое добро свез. И давно хозяйствую. Разве это дело — сперва твердить, что тебе нужны справные хозяева, а опосля…» Он отогнал упрямые мысли и с привычной выдержкой погладил усы. Почувствовав, что сидит с мрачным лицом, попытался улыбнуться. Но не смог. Улыбка, чужая и неестественная, прилипла к губам, как сухая, пожухлая шелуха. И даже кожа и мускулы лица словно бы высохли и стали чужими. «Ужели это они нарочно?! — с сомнением проговорил он про себя. И продолжал — скорее с гневом, чем с уверенностью: — Стало быть, нарочно… Чтобы душу мне растравить. Показать, что здесь, у них, дела идут как надо, что главные здесь они. А потому творят, что хотят… И стало быть, я, Висалом Лие, ступил к ним на порог с левой ноги…» Прервав свои думы, он решил уйти из зала. Разом поднялся и пошел, не обращая внимания на недоуменные взгляды с рядов, мимо которых проходил.
— Куда вы, товарищ Лие? — спросил из-за стола председатель.
— До дому…
— Но ведь у нас в повестке еще один вопрос…
— Знаю, только у меня жена приболела, вот я и… Прошу извинить, но мне надо уйти…
— А может, у вас есть какие-нибудь возражения по поводу распределения по бригадам?
— Никаких нет! Счастливо оставаться, товарищи!..
Дома Марта встретила его на пороге с письмом в руках. Письмо было от Сонела, их сына, который теперь работал уже инженером на строительстве.
— И Ленуца заходила, тебя спрашивала… Только что узнала, что ты в коллектив вступил. Страшно удивилась. «Что это с ним? — говорит. — Рехнулся или другое что?»
Висалом прошел мимо жены, будто мимо чурки, вошел в дом, сел и принялся читать письмо сына. Сын одобрял и хвалил его за вступление в кооператив. Советовал заняться делом, чтобы больше не доставлять ему неприятностей.
«Я и так достаточно пострадал из-за своего происхождения! — писал он черным по белому. — А вот теперь, когда и вы вступили в кооператив, и я стал сыном коллективиста… Именно поэтому я и хотел вам
