которому он пришел, чтоб исправить ошибку, допущенную там, на собрании, казалось ему правильным и разумным. Однако он не знал, как его осуществить, как следует держаться и что делать, чтобы вышло как надо и без особых хлопот. «Ведь
энти-то, — как теперь он признавался себе со всей ясностью и проницательностью, которые столько раз помогали ему находить верный выход из самых сложных положений, — они куда хитрее, чем я воображал!.. Сидят себе в своем правлении, все обсуждают, анализируют, глядь — и обошли тебя, откуда и не думал!.. Взять, к примеру, распределение обязанностей…» Мысль его постоянно возвращалась к этой теме — к распределению работы, а фактически — ответственных постов. Как и до сих пор, он считал, что с ним поступили несправедливо, издевательски. Даже если бы у него отняли все его имущество, все нажитое тяжким трудом состояние, он и то не чувствовал бы себя таким обиженным и обозленным. «Ежели б они были людьми порядочными, с чувством справедливости, — рассуждал он, — ежели бы поставили меня на подходящую должность — хотя бы звеньевым! — все пошло бы хорошо! Не только для меня, но и для них!.. А так, раз уж начали с издевки, худо будет. И мне худо, да и им самим тоже!.. Потому как, пока живу, не дам им себя топтать. Какое-то время продержусь… А там… Да что они себе воображают, недоумки?! Что и дальше будут людей заманивать да околпачивать? Такое можно один раз, два, десять, но ведь когда-нибудь людям и надоест!.. А тогда уж держись! Ведь на этом свете ничего без расплаты не остается!..» Сзади послышался рев тракторов, раздававшийся все ближе и ближе, но Висалом так и не обернулся, словно у него не было ничего общего с теми, кто ехал на буксире, сидя на мешках с семенами.
— Залезайте сюда, дядя Висалом! — крикнул ему какой-то парнишка. — Давайте к нам!..
— Нужды нет, — зло ответил он. — Я и пешком могу!.. Не забыл, значит!.. И нипочем не забуду!..
Последних слов его никто уже не слышал, но он все равно их высказал, прибавил и еще кое-что, все так же не подымая головы. Наконец, добравшись до поля — идти оставалось и впрямь немного, — сбросил котомку на какой-то настил и взялся за работу. Пэвэлук, звеньевой, велел ему подняться на сеялку и следить за ходом сеяния. И он послушался, поднялся на сеялку и принялся за дело, спокойно, даже не моргнув глазом. Эта работа ему никак не подходила, но он не произнес ни слова, сознательно, чтобы не вышло какой-нибудь перебранки. В конце концов, у него не было лучшего выхода, чем заняться делом, показать остальным, которых не считал себе ровней, кто он такой и что такое крестьянский труд, обработка земли. «Вот это занятье по мне, — сказал он себе, поостыв и успокоившись. — Костьми лягу! Везде поспею, где надо! И покончу с этим! Ведь у них тут…» И опять, как только пришло решение и нашелся новый, неожиданный выход, ему стало спокойнее. Однако позднее, к обеду, его снова разобрала злость и возмущение. Когда он уже обрел спокойствие и уверенность в себе, рядом с ним оказался Кула Гьяркэ. И опять, как и прежде, во дворе, все поплыло у него перед глазами.
— Ну как дело идет, дядя Висалом? — мимоходом и как бы свысока спросил Кула.
— Идет, — ответил, — хорошо идет!..
Бригадир подозвал Пэвэлука и стал ему выговаривать.
— Ведь мы же договорились, товарищ Крэчун, — поучал он звеньевого, — что боронование производится параллельно и сразу! А если запоздать…
Висалом слушал и долго смотрел вслед бригадиру, взвешивая каждое его слово, каждый жест. Он не мог поверить, что этот расторопный, высокомерный человек и его давешний работник — одно и то же лицо. Кула двигался и вел себя так, словно окунулся в живую воду, которая разом и успокаивала его, и придавала бодрости. С некоторых пор он жил и вел себя как рыба в воде или птица в воздухе, в полном согласии со всем: и с мыслями, и с новыми ощущениями. Куле нравилось так жить. И нравилось работать. Он был весь трудолюбие и порыв. «Этот Кула — просто огонь! — толковали про него мужики — кто в шутку, кто всерьез. — Сам работает и других тянет. Никакого покою не знает!.. А умом остер, в самый корень смотрит! И рассуждать по-другому стал! Осмелел, встряхнулся!..» Про это Висалом знал и раньше, он и прежде прислушивался и присматривался к бригадиру, но лишь в самое последнее время согласился, что все именно так и не иначе. «М-да, — нехотя признал он, — этот невежа и впрямь встряхнулся-перевернулся. И голос обрел!.. Уже не тот стал, что прежде!..» И нежеланная, неприятная эта мысль все не шла из головы, хоть он и грубо гнал ее прочь. «Да, — спохватился он в озлоблении, — даже этот мужик выпрямился и переменился, а только если бы не он, с его переменами да прямотой, я непременно занимал бы то место, которого заслуживаю!.. Ежели бы поступали правильно. Трудились бы по справедливости! Ежели бы не наплели этих своих тенет, черт бы их побрал!.. Прежде, бывало, коли человек к какому делу пристанет, своего в конце концов беспременно добивается! А теперь…» Больше он уже и не наблюдал за бригадиром, такое чувствовал отвращение и злобу. Да и на остальных не смотрел. Неподвижно стоял на сеялке, следя за тем, как бурлило зерно, направляясь вниз, как безостановочно сыпалось и соскальзывало на землю. «В том-то и дело, — с неприязнью и почти бессознательно бормотал он, — кабы все шло по-честному, кабы они не сговорились оттереть меня, я бы уж… Уж не попал бы под начало черт те кого… Какого-то Кулэ. Убожества, которого я со своего стола подкармливал. К себе на двор пустил… И теперь вот торчу из-за него на этой дребезжалке! Порчу себе кровь и отравляю жизнь!..»
Снова кто-то вскочил к нему на сеялку, и Висалом решил, улучив момент, столкнуть его вниз. Ему показалось, что это Кула Гьяркэ, и он напряженно выжидал — когда нанести удар. Однако человек не произнес ни слова. Висалом повернулся посмотреть, кто это. Лишь тут осознал, что рядом с ним стоит Пэвэлук, звеньевой, но не нашелся, что сказать.
— Видал? — обратился к нему Пэвэлук. — Теперь уж держись! Не человек — огонь!.. Вот вроде он тебе и приятель, от стопки водки или от кружки пива не откажется, но ежели речь о работе… Тут его не проведешь. Тут уж конец, бригадир он классный, что скажете — не так?
— Да уж так, — добродушно соврал Висалом Лие. — Этот Никулае — раньше-то мы
