сказать: надо приниматься за дело и занять свое место… А чтоб вы ни о чем не беспокоились, если заработка не хватит, денег я вам буду присылать, я ведь и прежде говорил об этом, только вы все нет да нет, не по вас, мол, на чью-то милостыню жить… И вовсе это не милостыня…»
— О чем пишет-то? — спросила Марта. — Чего такого понаписал, что ты так носом в бумагу и уткнулся?
— Пишет, что жив-здоров, про тебя спрашивает…
— А про подвиги твои что говорит?
— Говорит, что я хорошо сделал…
— Так и говорит?
— Так и говорит!
— Послушай, ты надо мной издевки-то не строй!
— А я и не строю! Сын меня одобряет и совет дает, как мне себя дальше вести. Как говорится, подрос птенец и сам уже ворона летать учит…
Жена не поняла его намека и некоторое время сидела молча. Потом спросила, о чем говорили на собрании.
— Да ни о чем! — ответил он, не глядя на жену. — Об организации бригад…
— А как же быки?
— А никак… Быков на собрании не было. То есть были, да не все.
— Тебе все шутки, — продолжала она, — нет, чтобы и мне рассказать, как с быками порешили. Да я и так все узнала.
— Не возьму в толк, чего это ты узнала…
Марта подошла к нему и с торжественным видом сообщила, что быков, которых он отвел в кооператив, продадут, чтоб их и следов не найти. Он вздрогнул, встревожился, но потом вспомнил, что такая продажа или обмен были общим правилом, которое касалось скотины всех вновь вступающих — чтоб бывшим хозяевам ее больше не видать, и, вспомнив, опять стал спокоен, хотя и не совсем.
— Не в том беда, — сказал он жене с таким спокойствием и уверенностью, что она пододвинулась к нему еще ближе и нетерпеливо потянула за рукав.
— А в чем же, в чем? — спросила.
— В другом, в чем еще! — проговорил Висалом. — Не в этом — и все тут!..
Бросил письмо на стол, злой вышел за дверь. И словно лишь теперь заметил, что двор его опустел и оголился. Услышал, как мычит в хлеву Виряна — корова до сих пор не могла привыкнуть к одиночеству, мычала не переставая, — и еле сдержался, чтобы не броситься в хлев и не наподдать ей вилами. «Да и что мне еще остается?! — думал он, раскуривая сигарету и затягиваясь. — Что тут объяснять, когда так повернулось дело? Ежели цапаешься с женой и вымещаешь зло на последней корове?!» Размышлять можно было бы еще и еще, только это его уже не очень занимало. Ему вдруг стало ясно, что, записавшись в коллективное хозяйство, он забрел в дремучий лес, и теперь, стоя посреди двора, окутанный дымом и тьмой, он бередил больное место, раздумывая над ошибкой, которую совершил, пытаясь осмыслить ее, чтоб позднее исправить. Но сколько ни копался в своих словах и мыслях, во всем том, что говорил и делал за последнее время, так ни до чего и не додумался. Ясно было, однако, что с собрания он ушел зря. Теперь он уже упрекал себя за это и к ночи сорвался было с места, намереваясь вернуться обратно. Но как раз в этот момент откуда-то послышался шум, и Висалом сообразил, что собрание кончилось. «А, будь что будет! — на всякий случай сказал он, снова успокаиваясь. — Конечно, не надо бы уходить! Но ничего. Поправим… Надо поправить… Непременно!»
Наконец он вошел в дом, не говоря ни слова, разделся и поспешно лег в надежде отдохнуть и освежиться сном.
III
Весенние работы начались неожиданно, как неожиданно подступают дела, о которых боишься думать и на время как бы забываешь. Так случилось и с Висаломом Лие, после того как он еще крепче уцепился за решение, которое принял, подав заявление. Он даже не заметил, как пролетело время, и не почувствовал никакого облегчения ни когда растаяли снега, ни когда пробилась первая травка. Пока суд да дело, привел в порядок свой сад, свез в кооперацию фураж, хотя никто его об этом не просил. Но он хотел посмотреть, какой это вызовет отклик, что скажут тамошние мужики. Позже, когда увидел, что никому до этого нет дела и щедрость его разом перешла в категорию привычных работ, разозлился и никуда больше не ходил.
— Да что это с вами, дядя Висалом? — спросил его Кула Гьяркэ как-то вечером, после начала посевной. — Мы на вас рассчитывали, а вы…
У Висалома Лие потемнело в глазах. «Это он мне выговаривает?! — подумал он не двигаясь. — С меня отчет спрашивает?! В моем-то дворе! И кто — Кула Гьяркэ! Распоследний босяк!..»
— Что стряслось? — продолжал Кула, его бывший батрак, подходя к нему с выражением доброжелательности и интереса. — Уж не сердитесь ли вы?.. Ведь вы тогда и с собрания ушли… Об этом после разговор был… Я то есть говорил товарищу Брязу, что, если вам не нравится бригада, можно и поменять…
— Господь с тобой, Никулае! — проговорил, трезвея, Висалом и отставил лопату, словно собираясь обнять Кулу Гьяркэ, словно никогда и не называл его иначе чем Никулае — не Кула или Кулэ, с определенной интонацией и соответственным смыслом. — Ни о чем таком и речи быть не может…
— Тогда в чем дело?
— Да как же мог я выйти на работу, ежели никто мне не сказал?
— А разве Пэвэлук третьего дня не заходил?
— Заходить заходил, сказал прийти к семи часам на межу… Только я не понял зачем… И даже не спросил, что правда, то правда…
— Стало быть, заходил?..
— Заходил!
— Тогда все в порядке… Значит, завтра утром придете, работа ждет…
— Да… Теперь понял… Все ясно…
Кула постоял еще немного, потом, резко повернувшись, пошел прочь, чтобы прервать затянувшееся молчание. Висалом проводил его до ворот, заверив, что на работу выйдет и все будет в порядке. Потом занялся делами по дому, а на следующий день без напоминаний, загодя отправился на межу. Это был его первый трудовой день, в первый раз он, новоиспеченный коллективист, шагал этой дорогой. И было ему тяжело, так вдруг захотелось идти налегке с одной котомкой за плечами и чтоб ничего не было в руках — ведь он привык шагать последним, позади подвод и плугов, ведомых другими — его работниками или поденщиками. Утро было ясное и солнечное. Но ничто не трогало Висалома: ни краски рассвета, ни крепкие запахи весны. Его занимало другое. Он раздумывал и рассчитывал, как ему поступить, чтобы в конце концов преуспеть — любой ценой и любыми способами. Решение, к
