в шар получишь. Те ж сказали – между гаражами. Фил, слушай, ты ж там рядом. Сходи вечером, прошвырнись, ну, чтоб всё понятно, что да как.
Фил кивнул, Дуань Цижуй продолжал, затягиваясь уже дымным фильтром:
– Они тебя в лицо-то не знают. А то хуй их знает, вдруг они тоже там сегодня будут. Не, в натуре, всякое может быть. Пацаны, мож, кто с Фил Филычем пойдет?
Но Кавелина вышла, затушила сигарету.
– Я же тоже на Зимнем живу. Что, Фил, сходим глянем после школы?
– Сходим.
– Так, теперь. Если шухер, где собираемся? Сеня, к бате твоему забуриться можно?
Семёнов, а он Сергей, он, молчащий всегда, от окна говорит:
– Да ему-то похуй, он щас опять бухает. Только там срач, пацаны, в натуре.
– Да забей. Все поняли?
И Данте приоткрыл дверь туалета, заглянул, мрачный, и молчал. Шутов перебрасывал чётки.
– На остановке ГСТ по чётной стороне без пятнацати все. В натуре.
Глава XV
Красное солнце на пять градусов погрузилось под горизонт, и в гражданских сумерках, в дыму и тяжёлом облаке дальние горы впечатали в землю фестончатый городской силуэт, где подморозило, и парят каналы, и он никогда не спит, многоогненный, многоглазый. ДемТЭЦ выдыхает всеми трубами прямо в облако, выдыхает в облако, качая кровь города по высоковольтным артериям, и в циклонных топках бьётся огненное сердце его.
Видела ли ты, как Энергопосёлок, где сердце его, встаёт на смертный бой? Фил смотрел на него в зеркало – оно отражает заооконье, вот я, это я, видишь, я иду на смерть, и ты не увидишь меня. Он не знаю, почему Татарчуков поставил на бабки Кузнецова, а пойдёт на стрелу Шутов, который чуть не утопил его в унитазе, но вовсе не за это. Всё важно не это, не узнает никто, зачем и почему, если я могу умереть, я умру, проклиная тебя, умру за тебя, не увиденный тобою.
Все теперь невозвратно, и не обернуть ничего, и чёрт с ним. Сутки прошли – сделав большой крюк от школы к ГСТ наискосок, к чётной стороне Песчаного проезда, где ни одного дома, и гаражи, и топкое поле, Стигийское болото, и ноги их вязли в мокром песке. Цыган не было, но река, и высокая вода. Никого не было. Шли и говорили:
– Слушай, а че ты сюда перевёлся? И учился бы в третьей. Наоборот же, в старших классах все в сильные школы хотят.
– Да с предками там проблемы… долгая история. Я б и не уходил.
– И как тебе здесь?
– Весело, что уж. Думаешь, там херни всякой нет?
– Да я не знаю, – Кавелина курила эти свои зубочистки с ментолом, зажжённый край светит из-под капюшона в пасмурной послеполуденности, как удочка морского чёрта. Ветер треплет кончики крашеных волос, но лица не видно. – Я ж тут всю жизнь живу.
Взад по полю, вперёд по полю, там, к реке кусты неоперённые, и к гаражам. Фил смотрел на Кавелину, но лица не видел, на гаражи, и там спасёмся.
– А ты-то чего отсюда не переведешься? Ты ж хорошо учишься, правда.
Да, она странная, но Фил не сказал бы ей этого. В футболках с рок-группами, разве что без косухи, и Шутов ей гопник гопником. В третьей гопники с говнарями враждовали, да последние и поумнее всегда. Что ей? Чудны дела твои, Господи.
– Это ты ещё меня в младших классах не видел. Я там вообще вундеркиндом была.
– И что?
– А надоело потом. Я ж и из музыкалки так ушла, из кружков всяких. Времени много очень.
Вот гаражи, вот щель, я хочу юркнуть туда. Меня и здесь нагоняет должное, не скрыться, не спрятаться, но миром не ошибся ли я? Там, на Трайгородской стороне, от должного не отказывались.
– И зачем ушла?
– Да в один год столько на лето назадавали… ну её.
– А родаки что?
– А что родаки, поорали да отстали.
Фил хотел спросить то, но спросил это.
– Дай сигарету. – Эту дрожь надо забить, но она спасительна.
Вот гаражи, слева – капитальные, справа – железные, и между рядами – единственный узкий лаз. Фил ломанул через кусты; Кавелина стояла прямо у огромной лужи, а я через кусты и в эту крысиную нору. Тут даже тропка есть, но ею никто давно не ходил, но если ступить куда нужно – проберёшься. Там выход почти на улицу, если немного свернуть – видно огоньки машин. А если повернуть направо – выйдешь в один из дворов, но Фил не знал, нет ли там забора. Упёрся ногами в бетонную стену, подтянулся и грохнул ботинками по железной крыше, перепрыгнул на капитальную. Забора вроде нет. Перед ним, как карта, лабиринт ходов. Тут есть где спрятаться.
– Ты нафиг полез-то туда?
Фил спрыгнул, и они снова пошли – по грязной, но широкой дороге. Вот ещё проходы, вот ещё.
– Если погонятся – надо знать, куда соваться. Я ж здесь недавно живу. Вот, смотри, там проход, и можно налево. Если направо, то выйдешь к дворам. Там мусора до хренища, правда…
– Страшно?
– Не страшно, да народ уж больно серьёзный. Мало ли. Лучше все проверить, ну к х… цыган этих.
И навстречу шёл цыган – постарше, тридцати ли лет, впереди заплёванный лесок, и за ним дома, позади гаражи. Кавелина наклонилась ближе, Фила взяла под руку – и я наклонюсь к не-ней, и шевелю губами, как полушёпотом. И курю. Вот, теперь я знаю, зачем Кавелина пошла со мною, так, они гуляют, и никто ничего не подумает. Умно. У неё крепкая рука, бицепс прожимает до кости. Цыган прошёл мимо, на них не смотря, и Кавелина отпустила Филову руку, но в груди колотилось, но страшен не цыган.
– А тебе самой не страшно?
– Тут с цыганами всегда рамсы какие-то. Это сейчас ещё у Капитана брательника замочили, говорят, но последние два года потише стало.
Вот дома – между лесочком, теплотрассой и рекой. Они считаются по Зимнему торгу, но с Зимнего торга их хрен разглядишь, но адрес выходит звучный. Всё ведь для того лишь, не правда ли?
– Я тут живу, вон в том подъезде.
Да, вижу, вижу. Зимний торг, 46. Второй подъезд. Может, это кокетство, приглашение в гости? Но невозвратно теперь всё, завтра в бой. Я пошёл не с той, и она брала меня за руку, но жизни и смерти вопрос в том, куда прятаться, о, я много об этом знаю. Фил показал Кавелиной трусость – но и ладно. Всё надо предусмотреть.
