Будь что будет, и с ними, и со мною, но все великие сражения выигрываются великими предусмотрителями. Это будет великое сражение.
Теперь я предал тебя, и назад нет дороги. Я сделал свой выбор, повернулся к ней спиною, слишком много против тебя сделал я, но всё, теперь всё, теперь всё. Теперь ходи с кем угодно, хоть под руку, хоть пешком под стол. Пятнадцать минут восьмого. Фил надел подштанники под джинсы, хоть и тепло, замотался старым шарфом, как набедренной повязкой. Ещё один повязал под ребра, где печень. Повертелся так и так – не стесняет движений. О, смерть смертью, но я дорого продам свою жизнь. На кухне выбрал нож, покороче и поострее, обернул лезвие марлей и заткнул под джинсы.
Дедушка стоял в прихожей, можно подумать – листал справочник телефонный, но провожал его на смерть.
– Я у товарища сегодня переночую.
– И с каких это пор у тебя товарищи появились? Мать знает?
– Знает.
– Ну, твоё дело. Уроки все сделал?
Но прошло то время, когда это что-то значило, и уж дед-то это знает точно. Я молчу. Он тоже молчит, смотрит, уходит в комнату.
– Ключи возьми.
На остановке ГСТ, у ржавого красного киоска, который сожгли года три как, где из чёрной бездны лопнувшего застеколья выползают на краску, кажется, ещё горячие чёрные языки. Там собиралась армия. Фил шёл дворами и следы путал, как медведь перед берлогою, в обход, через соседний квартал, мимо рынка, вдоль Передовой улицы, и боялся опоздать, сорок минут. Основные силы уже готовы были выступить в поход – пришёл Кабанов с братом и с охотничьим ножом, Метленко с бейсбольной битой и Семёнов с городошной, Максименко с ещё одним ножом, пара пацанов из бэшек, кто-то из девчонок с «черёмухой». Не было только Шутова.
– А Вано-то где?
– Мож, зассал?
– Я ща шёл, там черножопые на поле собираются…
– Да пацаны, ну их на хуй.
– А много?
– Да человек пятнадцать-то есть…
Был такой мультик, я помню – облака, белогривые лошадки. Кого-то они там ждали, прежде чем полететь, помню я. Ты как-то напевала эту песенку, давно, третий класс, ты шла из школы, не домой, в музыкалку, но я шёл за тобою и не шёл за тобою, я ненавидел тебя, но ничего не знал. Я предал тебя, вот и всё, не смотри на меня теперь и не тронь меня; Фил видел – вон идёт Шутов, с ним Магомедов, Кавелина, Вишневская, какой-то незнакомый пацан из старших и почему-то Морозов. Видно, все, способные носить оружие. Я пересчитал – четырнадцать человек. Это вместе со мной.
– Так, братва. Это Дезодорант.
– Здорово, пацаны. – Фил всмотрелся, тот дышит холодом и по очереди всем протягивает холодную жилистую руку, ему за двадцать, он силён, жилист. Дышит холодом. – Короче, так. Я выхожу, мы с ним базарим, все расходимся. Биту спрячь под куртку. Вот так.
– А на хера он её брал-то?
– Да это всё шляпа, бита твоя. Вы и так тут малолетки все.
– Слышь, Кабан, залупу не тяни.
– Да, вот он дело говорит. Мы ща шли по Песчаному. Их там взрослых человек пять, а так тоже малолетки все. Так, я иду, вы за мной. Девки сзади. Если что – девки, бегите. Капитана гасите первого, он торчок, не очень сильный.
И мы шли вдоль Песчаного к реке, к полю, и шумели; чукчи на берегах Орловой шли в бой под грохот бубнов, обтянутых человеческой кожей, но у нас были только наши голоса. Фил поднял глаза к небу – сплошная облачность, восемь октантов, ты не видишь меня. И на этом всё.
Их было больше двадцати, но почти все – и вправду малолетки, черномазые, все, как один, курят и говорят шепотками. Дезодорант и Капитан вышли на середину.
– Ну чё, бабки принесли?
– Ты подожди, падажди. Ты обоснуй за долг сначала.
– Вот он мне шесть штук торчит.
– С чего тебе он торчит? Ты у него брал деньги?
– Нет, – но голос Шутова тихий, река шумит и ветер, – не брал.
– Ну всё, уводи пацанов своих. Не твой район, Капитан, в натуре. Ты мне ща ещё за беспокойство торчать будешь.
– Шут, а чё ты разводилу-то привел? Ссышься сам? Давай бабки и пива мне ящик выставишь.
Шутов вышёл вперёд:
– А ты не описаешься?
– Ты хуле мелешь, черт?
– Ты за чёрта обоснуй, ты чё, если барыга, так всё можно, что ли?
Кто-то давил на Фила сзади. Все сбились в кучу. Да святится имя твое…
– Я тя ща здесь, бля, урою, бабки гони, петух!..
– Ты ща мне за петуха ответишь!
– Да хуле мне тебе отвечать, я с него спрашиваю.
– Да иди на хуй, сказали же тебе!
– Бля, всё…
И всё, он рванул вперёд, и все рванули. Капитан, и Шутов, и кто-то из их старшаков, Шутова, удар, под дых, удар, один упал, удар, Шутов лежит, малолетки пинают, сверкает нож. На меня один, ннна, в сопливый ебальник, бьёт в грудь, Фил упал, вскочил, сзади, повис на шее, ногой по яйцам, крючьями тянут почки через жопу, ногам мокро. Бежит Кабанов с битой, у Капитана нож.
– УДАРРР!!!
Бдыдыщ!
Капитан падает, подкошенный, орёт жутко, ноги на меня, я хватаю, и один падает, жилы вздулись на шее, мы катимся по песку, душим друг друга, нож, нож, руку высвободи, тебе конец, нечисть. Иерусалим наш, неверный. Вонь, ногам мокро, они пахнут псиной, пылью.
– Шухер, менты!
– Уходим!
– Беги!
– Фил, вставай, менты едут!
Метленко дёрнул Фила за воротник, я вскакиваю и ничего не вижу, все врассыпную, Семёнов лежит, цыгане лежат, Капитан и двое, все врассыпную, обернусь, ментам ехать ещё полквартала, метров триста, к гаражам, выдох, выдох, ноге мокро, за мной цыганёнок, Кавелина, Максименко, в гаражи.
Стигийское болото, топкое, плюх грязью.
– Сюда!
– Стоять, милиция!
– Всем стоять!
Я в гаражах, Кавелина, цыган убежал, но они далеко, голоса еле слышно. Кавелина, Фил схватил за капюшон.
– Саша, в кусты!
Втолкнул туда, в щель, и направо, к дворам. Бегут, по главной, вдоль бетонных, навстречу машина, фары им в лицо.
– Стоять!
Но это впереди нас. Кавелина молчала, Фил молчал. Все молчали, но нас могут обнаружить, так громко колотится сердце. И она молчит, сквозь облачность тихо, свете тихий. Теперь она уже никогда не придёт. Ну почему мне так не везёт, почему я остался жив? Почему ты даже смерти не дашь мне?
Назад идут, шаги тяжёлые. Кавелина достает мятую, мокрую зубочистку, чиркает зажигалкой.
– Фу, пронесло, кажется.
– Да уж. Наших-то не взяли никого?
– Не знаю.
– Тебе сигарету
