class="p1">— А я могу, — сказал он. — Мне семьдесят четыре года. Судя по всему, времена сейчас не такие кровожадные, не будут они мучить старика. Дадут минимальную пенсию, комнату в коммуналке и оставят в покое. Вопрос не в том, могу ли я. Вопрос в том, хочу ли.
Он взял кружку с отваром, понюхал, сказал: «Достаточно», — вынул из кармана нож, отрезал ещё кусочек мха, смочил в растворе и протянул мне. Потом достал из-за печки связку тонких кожаных ремешков, натянул один мне на лоб, завязал сзади и снова сел.
— Я гений, — сказал он, глядя на красные отсветы, пляшущие на полу возле печки. — И этого я Сталину не прощу. Не смотрите на меня круглыми глазами, я не сошёл с ума и не страдаю старческим слабоумием. Я просто не признаю скромность положительным качеством. Если я по причине своей нескромности дойду до предела собственной компетенции, найдётся масса желающих меня остановить, не так ли? Но если я по причине своей скромности не реализую свой научный потенциал, желающих продвинуть меня будет гораздо меньше. Если будут вообще. Хотите поспорить? Не надо. Со мной спорить бессмысленно, я уже сказал вам, я гений. Если бы жизнь моя сложилась по-другому, я был бы сейчас академиком, лауреатом, возможно, даже нобелевским. А я занимаюсь чёрт-те чем.
Не зная, что сказать, я налил себе кипятка из чайника, сел за стол напротив него.
— Иногда я утешаю себя мыслью, — снова заговорил он, — что все эти люди обязаны мне жизнью, поскольку без меня, без моих знаний и умений они бы не выжили. Это утешает, но ненадолго, я никогда не хотел стать богом, я хотел стать учёным.
Он замолчал, спрятал лицо в ладонях. Я поднялся, собираясь уходить, он остановил меня жестом, помолчал ещё немного, сказал:
— Подождите. Я хочу рассказать вам очень интересную историю. Я всё сомневался, стоит ли, но раз уж вы сами заявились в такой поздний час, значит, судьба сводит нас. Интересная это штука — игры судьбы. Ольга Станиславовна послала вас сюда, даже не подозревая, что… Впрочем, давайте-ка лучше пройдём ко мне, я расскажу вам всё по порядку.
Глава одиннадцатая
Возвращение
1
Весной сорок восьмого года Осю освободили. Произошло это на удивление буднично. Театральная труппа возвращалась в лагерь, на входе Осю окликнул начальник караула, приказал:
— Ярмошевская, собирайтесь и на выход с вещами.
— Куда? — спросила Ося, расстроенная, но не удивлённая. Такое случалось постоянно. По случайности, по чьей-то прихоти, из-за бюрократической ошибки заключённого могли перевести с одной работы на другую, из одного лагеря в другой, обычно без предупреждения и без объяснения причин.
Марина и Алла остановились рядом, ждали ответа.
— Куда? — повторила Ося. — В другой лагерь?
— На поселение, — сказал начкар, глядя поверх Оси на въезжающий в зону грузовик.
— Как это? — не поняла Ося.
— Освобождают, на поселение, сколько раз повторять. Быстрее давайте, ворота надо закрывать.
Марина завизжала, бросилась обнимать Осю, Алла потянула её за руку в барак — собирать вещи. На ватных ногах Ося дошла до своей койки, села и поняла, что ей очень страшно. Всё, что было у неё на этом свете: друзья, работа, крыша над головой, — всё было в лагере. Она отвыкла от большого мира, она не знала его нынешних нравов, его законов. Из лагеря можно было выйти, но идти было некуда.
— Значит, так, — сказала Алла. — Ты сейчас пойдёшь и попросишься переночевать до утра. Нечего ночью таскаться в одиночку.
— А если не разрешат?
— Слезу пусти, пообещай нарисовать чего-нибудь, они любят. Ну что ты как неживая, радоваться надо. Меня бы освободили!
— И что бы ты делала?
— Побежала бы к Марику, — мечтательно сказала Алла.
— У тебя есть Марик, — вступилась за Осю Марина.
— У неё есть Витас.
— Не говори ерунды, — поморщилась Ося. — Урбанас — просто друг.
— Вот этого просто друга ты завтра и попроси, чтобы нашёл тебе комнату в Ухте. И Акинскому не забудь сказать, чтобы он тебя оформил как вольнонаёмную.
Ося собрала в узел немногие свои пожитки, на всякий случай попрощалась с подругами и отправилась в административный барак. Там её обыскали, выдали справку и предупредили, что территорию лагеря необходимо покинуть немедленно.
— На дворе ночь, — сказала Ося, — до города час ходьбы, и идёт дождь. Я могу переночевать в бараке?
— Не разрешается, — скучным голосом сказал дежурный.
— В таком случае я буду ночевать здесь, — решила Ося, присев на лавку и развязывая узел.
— Эй, ты чего? — прикрикнул дежурный. — Тимошенко, ну-ка выведи её.
— Пройдёмте, гражданка, — неловко сказал солдат охраны в новенькой, не обмятой шинели, старясь не встречаться с Осей взглядом.
— Я никуда не пойду до утра, — упрямо сказала Ося. — Мне некуда идти.
Дежурный выругался, рявкнул:
— Тимошенко, я кому сказал!
Солдатик подошёл поближе, попросил:
— Пройдёмте, пожалуйста.
Осе сделалось его жалко, она встала и вышла из барака.
На улице было промозгло и сыро. Ося решила вернуться в театр. Даже если сторож её не пустит, можно спрятаться от ветра и дождя в портике. В темноте, по мокрой дороге и с тяжёлым узлом она тащилась долго, до театра добралась уже за полночь, подёргала дверь — та была заперта. Она обошла здание кругом, заметила проблески света в окне бутафорской на втором этаже, подобрала с земли маленький камушек, бросила. Камушек стукнул по раме, свет мгновенно исчез. Ося бросила ещё один камушек, подождала, пока скрипнуло, открываясь, окно, сказала негромко:
— Витас, это я, Ольга. Ты можешь меня впустить?
— У меня нет ключей, — ответил знакомый голос. — Сторож меня запирает. Что ты здесь делаешь?
— Меня освободили, — сказала Ося, — и выгнали из лагеря.
— Я сейчас, — сказал он. Ося услышала лёгкий скрип, потом что-то глухо стукнулось о землю.
— Идём ко мне на квартиру, — сказал он, вынырнув из темноты и взяв Осю за руку. — Идём скорее, ты вся дрожишь.
— Что ты делал в театре?
— Потом, — сказал он. — Потом.
Двигаясь в темноте быстро и уверенно, как кошка, задами и переулками он вывел Осю на окраину города, зашёл во двор большого двухэтажного дома. В самом углу двора стояло приземистое неуклюжее строение. Распахнув неплотно прикрытую дверь, Урбанас велел:
— Заходи, сейчас я зажгу свет.
Через пару минут вспыхнула керосиновая лампа, Ося осмотрелась. В крошечной, два на три, комнатке стоял грубый деревянный топчан и маленькая тумбочка. В углу притулилась печка-буржуйка, чёрная труба шла от неё по стене, через потолок, к окну. На буржуйке стоял старый закопчённый чайник. Больше в комнате ничего не было.
Витас сбегал во двор, вернулся с
