понять, что такое со мной происходит. Два месяца назад, тяжело и плохо расставаясь с Ирмой, я думал, что вряд ли смогу ещё раз пережить такое. А теперь голова моя снова шла кругом, и почему? Что в ней такого есть, в этой дикой девчонке, похожей на Маугли? Симпатичная, но не красавица, поболтать с ней забавно, но встречались мне и поинтересней собеседники. Хорошо двигается, так все мои знакомые девушки хорошо двигаются. Я чертыхнулся и двинул кулаком по топчану. Рассуждения эти не имели ничего общего с Катькой, она не раскладывалась на сумму признаков, она была просто Катька, и больше всего на свете мне хотелось сейчас выбраться наверх и побегать вместе с ней по свежему снегу. Она бы согласилась, она не связана никакими дурацкими приличиями, она их просто не знает и потому не боится. Ося всегда говорила, что одно из главных человеческих умений — умение победить страх. Но Катька ничего не побеждает, она просто не боится. Не боится сказать то, что думает, что чувствует. Не боится выглядеть смешно. Не боится пораниться.
Если она ничего не боится, значит, и Ленинграда не испугается. Сдаст экстерном на аттестат, пойдёт учиться. Жить она может у Оси, ей она понравится. Я представил себе, как мы гуляем втроём по Осиному любимому Павловску, как я держу Катьку за руку, как Ося остаётся сидеть в Храме Дружбы, а мы с Катькой идём дальше, за лодочную станцию… Ещё полчаса я представлял себе наше гулянье по парку, пока мне не стало жарко и я не вспомнил, что Ося неизлечимо больна, а у Катьки нет паспорта. Ощущение было неприятным, словно холодный дождь, попавший за шиворот, но и что-то успокаивающее было в этом тоже. Нельзя, невозможно, и я тут ни при чём.
Вечером заявился Корнеев, ввалился в комнату без стука, бесцеремонно сдвинул меня, сел рядом. Лампы я не зажигал, мы сидели в темноте.
— Корнеев, когда мы обратно пойдём? — спросил я. — У меня самолёт через две недели.
— Может, и не пойдём ещё, — усмехнулся он. — Может, не отпустят тебя.
— Как это?
— Ненадёжный ты, чемпион. Проболтаешься.
— Ты шутишь? — спросил я, стараясь унять дрожь в голосе.
— Может, шуткую, а может, не шуткую.
Я нащупал на чурбаке фонарик, включил, попытался заглянуть ему в лицо, он отвернулся к двери.
— Ты потому меня и привёл, Корнеев? — спросил я. — Чтобы здесь оставить? Чтобы я не проболтался?
— Дурак ты, чемпион. Умный, а дурак.
— Я знаю, почему ты меня притащил, — сказал я. — Из-за Катьки.
Он развернулся так резко, что я почувствовал даже в темноте, спросил:
— Она так сказала?
— Ничего она мне не говорила. Я сам не слепой. Хочешь увезти её отсюда и думаешь, что я помогу тебе их убедить.
Корнеев обмяк, посидел немного, отбивая по лежаку неровный, непонятный ритм, потом спросил:
— Зачем ей голову дуришь?
Я не дурю, хотел сказать я и не смог. Он был прав, Корнеев, он только не знал, что голова идёт кругом и у меня самого, может быть, даже сильнее, чем у неё.
— Она тебе нравится, Корнеев? — спросил я и приготовился получить по шее за слишком смелый вопрос. Но он не ударил, он просто не ответил, и мы долго сидели молча в темноте. Потом он спросил:
— Твоя какая забота?
— Ей не будет с тобой хорошо, Корнеев. Ей другое нужно.
— Твоя какая забота, — повторил он и опять замолчал надолго. Потом заговорил, медленно, трудно, словно слова были тяжёлыми булыжниками, которыми он едва ворочал.
— Ты тут поиграешь да свалишь. А ей дальше жить. Тесно ей здесь, думаешь, не вижу? Но в город не надо ей, не сможет она. Ей в деревню надо или в райцентр, чтобы не сразу. Зачем её манишь? Ты от скуки, а она всерьёз. Оставь её, не сбивай.
— А если я тоже всерьёз?
— У тебя своих полно, городских. Другую найдёшь.
— А у тебя только она, да, Корнеев?
Зачем я это сказал, я и сам не понял. Зато в кратчайшую долю секунды между моими словами и мощным корнеевским кулаком, опустившимся на мою голову, я успел понять, что делать этого было не нужно.
От удара я свалился на пол, Корнеев нашарил меня в темноте, поднял за шиворот и усадил на топчан. Я схватил его за свитер, выпалил:
— Ты прав, Корнеев. Я дурак.
Он разжал мой кулак и растворился в темноте.
— Я дурак, и прошу прощения, — сказал я. — Но решать всё равно ей. Не можешь ты её заставить.
Ответом мне была полная тишина. Я вытянул руки и похлопал ими перед собой, как делают дети, когда играют в жмурки. Корнеева в комнате не было. Я потрогал лоб, он был мокрый и липкий. Вздохнув, я потащился на кухню.
На кухне сидел Лев Яковлевич, медленно потягивал чай из огромной кружки. Я спросил у него, где аптечка и что это за порошок, которым Елена Фёдоровна остановила мне кровь.
— Сушёный подорожник, — сказал он, разглядывая мой лоб так внимательно, что мне сделалось неловко. — Две ложки на полкружки. Аптечка на прилавке.
Я взял ящичек, открыл. Кроме порошка подорожника в нём лежал большой клубок чего-то мягкого и пушистого.
— Сухой мох, — пояснил Лев Яковлевич. — Используем вместо ваты.
Я сполоснул лоб под рукомойником, прижал кусочком мха, ожидая, пока подорожник настоится.
— Говорите, вам двадцать лет? — неожиданно спросил старик.
— Скоро будет двадцать один.
— И вы первый раз в наших краях?
— Да.
— Интересно, — пробормотал он. — Исключительно интересно.
— Что интересно? — не понял я.
— Знаете, — вдруг сказал он. — Я столько лет мечтал поговорить с человеком оттуда, из большого мира, из Ленинграда особенно. Поговорить, порасспросить. И вот вы тут, рядом, студент, из Ленинграда, образованный человек, думающий, судя по всему, а мне не хочется.
Я покраснел, переступил неловко с ноги на ногу, он заметил, сказал торопливо:
— Не поймите меня превратно, дело совсем не в вас, совсем не в вас. Дело во мне. Просто дороги разошлись. Слишком сильно разошлись, необратимо. Какая мне разница, над чем работают сегодня в Физтехе[62]. И есть ли ещё Физтех.
— Физтех есть, — быстро сказал я.
— И папа Иоффе все ещё там?
— Он умер, кажется.
— Логично. Дурацкий вопрос, он был старше меня лет на двадцать.
— Они новый токамак недавно сделали, — поднатужившись, вспомнил я.
— Что такое токамак? — спросил он.
— Кажется, это для термоядерного синтеза, — сказал я. — Я, к сожалению…
— Конечно, конечно, — перебил он. — Да и не всё ли равно.
— Если бы вы могли, вы бы вернулись? — спросил я.
