спросил Джулиус.
— Нет.
— Конечно, помнишь. Мы сидели за этим столом. Ты что-то услышала по радио насчет зеленых похорон или как там эта ерунда называется. И сказала, что хочешь, чтобы тебя положили в плетеный гроб и закопали под деревом.
— Я бы никогда такого не сказала.
— Да нет же, сказала! Я отлично помню. А мама говорит: «Да ты шутишь. Я хочу, чтобы все было чин чином. Настоящий уютный гроб на шелковой подкладке, и чтобы вороные лошади с черным плюмажем везли катафалк до самой церкви».
— И чтобы все жители деревни выстроились вдоль дороги, когда ее повезут.
Он знал, что она помнит.
— С непокрытыми головами и скорбными лицами.
— И еще она хотела, чтобы пели гимны, да? Гимны, а потом рыдания. Бурные и долгие.
Они улыбались. Джини поставила гитару в угол между стеной и пианино. Не глядя друг на друга, брат и сестра обдумывали то, что узнали о стоимости похорон. Никаких тысяч у них никогда не было и не будет. Джини почувствовала тошноту при мысли о расходах.
— Сколько там, в жестянке? — спросил Джулиус.
Войдя в кладовку, Джини пошарила под раковиной, за коробкой с порошком от муравьев и наконец нащупала жестянку, в которой они хранили деньги на хозяйство. Она была круглой и ржавой, с танцующей испанкой на крышке. В таких, наверное, продается печенье. Джини никогда не открывала ее сама. Дот ведала всеми семейными доходами и отвечала за все расходы. Каждую неделю Джини отдавала ей деньги, которые набирались в «коробке честности». В эту коробку, привинченную к старому столику в конце проезда, Джини выкладывала лишние яйца и нетоварного вида овощи (морковку с несколькими корнеплодами, подрезанную репку) — впрочем, далеко не все прохожие отличались честностью. А Джулиус отдавал матери свои случайные заработки: он помогал с переездами и на сельхозработах, делал ремонт, укладывал плитку — за все это ему платили наличными. Джини знала, что часть денег он оставлял себе — купить пиво и табак, пополнить телефонный счет. Дот тоже вносила свою лепту: Макс платил ей за продукты, которые они поставляли в его гастроном, а Кейт Гилл — за яйца и фрукты, которые шли на завтраки в ее гостинице. Учет в их семье велся очень строгий, особенно когда приходило время платить муниципальный налог и разбираться с другими счетами. Дот делала это на почте в деревенском супермаркете. При этом мать всегда была готова накопить денег для Джини — о чем бы та ни попросила, хотя у Джини было не слишком много желаний. До появления Мод она просила собаку, потому что та, которая у них жила, умерла от старости, когда Джини было пятнадцать, но Дот всегда отказывала, говоря, что содержать собаку слишком хлопотно и дорого. Они всегда обходились скромными средствами, и Джини считала, что это возможно потому, что много лет назад Роусон согласился не взимать с них арендной платы за коттедж.
Она поставила жестянку на кухонный стол и сняла крышку. Джини сама не знала, сколько денег ожидала найти, но явно больше, чем та мелочь, которая позвякивала на дне. Джулиус, сунув палец внутрь и передвигая монеты, стал их считать. Джини всегда с трудом понимала все эти столбцы цифр, эту математику, требующую письменных вычислений, которую преподавали в школе. Фраза «Покажите вашу работу» пугала ее, она чувствовала себя уязвимой и, чтобы защититься, дурачилась на уроках; ее часто выставляли в коридор или отправляли к директору. А вот с подсчетами в уме Джини никогда не испытывала трудностей. Она сразу увидела, что в жестянке три фунта пятьдесят четыре пенса. Четыре батона хлеба в деревенской лавке.
— Три фунта пятьдесят четыре пенса, — сказал Джулиус. — Не может быть. Тут что-то не так.
Джини коснулась пальцами запястья, чтобы проверить пульс.
— Как мы оплатим похороны? — спросила она.
Джулиус покачал головой:
— Где-то должны быть еще деньги.
Он закрыл жестянку.
— Сколько стоит гроб? Сколько стоит доставить его в церковь или куда там еще?
— Не знаю, — ответил Джулиус.
— А все остальное? Цветы и что там еще нужно?
— Поминки.
— Почему все твердят о поминках? — не выдержала Джини. — Тут Роусоны приходили, вели себя странно и тоже спросили насчет поминок.
— Я утром звонил с их телефона.
— Да я уже поняла. В общем, не нужны нам никакие поминки.
— Надо же потом выпить.
— Это кто сказал?
— Так положено.
— Никто нам не нужен. Будут здесь шататься, курить, жалеть нас.
— Я уже сказал людям. — Джулиус прислонился к буфету. Его ступни были очень бледными и костлявыми. Его поза и слова раздражали Джини, как никогда прежде.
— Каким еще людям? Кому?
Он шагнул вперед и взял с пианино свою скрипку.
— Мы что, так и не сыграем?
Быстро настроив инструмент, он начал выводить смычком аккомпанемент к песне, которую раньше играла Джини.
— Бриджет захочет прийти, — сказал он.
Джини почувствовала, как бьется жилка на шее, и несколько раз глубоко и мерно вдохнула через нос.
— Кто еще?
— «Расскажу про судьбу я стрелка одного…» — запел Джулиус, извлекая смычком протяжные печальные звуки. — «Как под вечер свершилось беды торжество».
— Шелли Свифт? — Она постаралась, чтобы ее голос звучал непринужденно.
— Шелли Свифт? С чего бы мне ее звать? — Он продолжал негромко наигрывать на скрипке. — Мы едва знакомы. Завтра вот пойду чинить ей окно.
— А как сегодня с Крейгом, все хорошо прошло?
Джулиус опустил скрипку за гриф, держа смычок в другой руке.
— Он удержал с меня семьдесят пять фунтов, потому что меня вырвало в его фургоне.
— Ох, Джулиус.
Джини подошла к нему, но он, не глядя на сестру, отступил. Его так давно не тошнило ни в легковушке, ни в фургоне. Впрочем, он давно не ездил ни на чем таком.
— Мне пришлось поехать в фургоне, на велосипеде по такому снегу никак. Пешком слишком далеко, а Крейг прямо копытом бил, все рвался поскорей поднять эту чертову чугунную ванну.
— Ты сказал ему о маме?
— Конечно, сказал. А он сразу начал выступать: мол, клиент уже оформил заказ, я подведу ребят, ну и прочая его обычная чушь. Не было у меня выбора. И потом, ты же сама сказала, что мне надо пойти на работу. — На шее у Джулиуса напряглись жилы. — Он меня подобрал у «Плуга». По пути туда я кое-как держался, разок попросил его остановиться. Проблевался на обочине.
Впервые с тех пор, как умерла мать, Джини почувствовала, как к глазам подступают слезы, но не из-за Дот, а из-за Джулиуса и из-за того, что он увидел… Что они оба увидели, когда им было
