Борю убили. Ты разве не знал? Моего мужа Борю убили в первый день войны, ему было шестнадцать. Был человек, и нет человека.
Бабушка снова всхлипывала.
– Мама! Мама! – тихо стучала мама в дверь бабушкиной комнаты.
Она никогда сама не открыла бы ее, без бабушкиного разрешения.
– Чего тебе? – изменившимся голосом, сморкаясь, спрашивала бабушка.
– Мама, с кем ты говоришь все время?
– Не твое дело! Не доросла еще. Мне не долго осталось. Потерпи. Скоро закончатся разговоры.
– Мама, может погуляем? Ты совсем перестала выходить.
– Чего я там не видела? Снега этого вонючего? Этого мороза? Я за свою жизнь мало намерзлась? Можно я под конец посижу в тепле?
– Мама, там тепло, там весна.
– Как весна? Какой сейчас месяц? Жанна, не морочь мне голову, еб твою мать! Сейчас зима.
– Хорошо, мама.
– Не «хорошо, мама», корова ты несчастная, а зима! Господи, какое наказанье.
– Леночка, какой сейчас месяц?
– Апрель, бабушка.
– Вы сговорились что ли? Как страшно быть старой.
Бабушка снова плачет. И снова разговаривает уже не с нами.
– Яша..это правда, что ты сказал этой корове, Жанне, что ты любил только меня? Я не простила тебя, Яша. Я из-за тебя молоко потеряла, когда ты ушел, Жанне было семь месяцев, и рак груди из-за тебя получила, когда ты вернулся через восемнадцать лет. Нет, не простила. У Жанны проси прощения, у Лены. Хотя у нее за что? За кроссовки? Не простила, Яша, не проси. Я отрезала тебя на нашем единственном фото. Где это фото?
Бабушка перебирает страницы альбома и плачет, плачет, плачет.
«Юность» не для всех
Бабушка еще не раз переспрашивала нас, наступила ли весна. Хотя весна в том году была ранняя, уже в самом начале апреля сошел снег, и все моментально зазеленело. Бабушка не придавала значения этой зелени, зелень и зелень. Чего она там не видела? Она была не из тех, кто часами умильно смотрит на первый подснежник или мать-и-мачеху.
Главным признаком весны для бабушки являлся звонок от директора лагеря Любови Михайловны Золотухиной. Любовь Михайловна официально приглашала бабушку на должность бухгалтера-калькулятора в детский оздоровительный лагерь на предстоящий летний сезон. И начиналась настоящая весна.
Бабушка отряхивалась от зимней спячки, находила со скандалом вставную челюсть, если оттуда выпал за зиму зуб, вставляла его у протезиста, красила и стригла волосы, естественно, тоже со скандалом, (краска была не та, стрижка тоже, мама делала все назло), красила ногти и брови, приводила в порядок летнюю одежду, она каждый год становилась ей, из подлости, мала, и делала, наконец, санкнижку. Санкнижка традиционно пролегала через сакраментальный кабинет гинеколога.
– Деточка, родная, как я залезу в это кресло? Посмотрите на мои ноги! Я двадцать пять лет вдова. Что вы хотите ТАМ найти? Деточка, поставьте мне эту подпись, Бог вас отблагодарит. А у меня тут кое-что для вас к чаю. Берите, дорогая! Мужа вам хорошего и детишек здоровых. А у меня вот, внучка-инвалид, двадцать два года тащу на себе больными руками. Работаю, пока в могилу не сойду. Спасибо тебе, деточка! Спасибо, родная!
Хотя посещение гинеколога всегда проходило успешно, бабушка еще пару недель не могла успокоиться.
– Жанна, кровопийца окаянная! Сколько еще лет ты будешь заставлять мать работать? Я инвалид, Жанна! Я – ветеран войны и труда. Я тридцать лет назад уже должна была выйти на ебаную пенсию!
– Мама, тебя никто не заставляет! – кричала, переходя на плач, мама.
– Не заставляет? А деньги где брать? Ты думаешь продукты в холодильнике сами появляются? Ты когда была в магазине последний раз? Когда была на кухне? Все готовое получаете! Ты и твой пенсионер!
– Мама, хватит! – рыдала мама.
– Хватит! И я говорю, хватит! Хватит эксплуатировать мать!
– Тебя никто не эксплуатирует, мама! Не хочешь, не езди, я давно тебе говорила!
– А ебеночка вашего, Лену, где летом будешь держать? В городе? Ты свою Лену плохо знаешь. Она в любую свободную минуту или с этим Шумиловым лазает по трущобам, или с Витькой-школьником таскается по блядским клубам, или с Алиской торгует, черт знает чем. Жанна, это не кончится добром! В городе ей летом не место. Как ты не понимаешь?
– Мама, я устала!
– А я не устала? Скажи! Я тоже хочу, как твой пенсионер, Сенечка, лежать на диване, есть по часам, мерить давление и храпеть днем. Чем я хуже? Изверги! Колорадские жуки! Мать в восемдесят два года заставлять работать! Будьте вы прокляты! Вы, ваша работа, ваш сраный лагерь. Об одном прошу, когда я подохну, (я не задержусь), не выбрасывайте меня на помойку, похороните нормально. Я оставила денег.
Мама рыдала, папа хлопал единственной дверью, которая была у него в распоряжении, бабушка на законных основаниях пила корвалол.
Ну, все! Вроде проснулась! Можно начинать работать. Впереди лето.
Но этой весной определенно что-то пошло не так. За окном, как назло, уже вовсю зеленела листва, а звонка все не было. Когда делать санкнижку? Когда краситься, стричься, чинить вставную челюсть? Когда готовить одежду?
Бабушка заметно волновалась.
И звонок прозвенел.
Бабушка ждала его целую вечность и сняла трубку сразу. Но это была не Любовь Михайловна, а всего лишь бухгалтер Елена Федоровна, (та, которую мальчик-насильник схватил в столовой за попу).
Бабушка сразу потеряла к звонку интерес.
– А, Лена…
– Симочка Борисовна… Здравствуйте, Симочка Борисовна!
– Лена, что ты хочешь?
– Симочка Борисовна, я даже не знаю, с чего начать..
– Ну?!
– Любовь Михайловна..
– Что Любовь Михайловна? Лена, еж твою, не тяни!
– Она сама не смогла вам позвонить, Симочка Борисовна, готовится к сезону, вы знаете, сколько дел у директора лагеря. Просила меня позвонить вам.
– Ну, так и сказала бы сразу! – с облегчением выдохнула бабушка. А я уж думаю: «Чего тянет?» Ну, не смогла и не смогла. Санкнижку готовить?
– Симочка Борисовна….Любовь Михайловна думает, вам лучше поберечь здоровье и не ехать в этом году.
– Что? Как не ехать?
– Симочка Борисовна, вам все-таки восемьдесят два года, пожалейте себя, пожалуйста! Так для вас же будет лучше. Поймите…
– Это Люба так сказала?
– Да, Сима Борисовна.
Бабушка положила трубку.
Люба, которую она звала «доченькой». Катала коляски с ее детьми Катей и
