Не срите на пол! Вы же не псы!»
– Алевтина Петровна, так и писать: «Не срите»?
– Да! И везде восклицательные знаки! Можно три восклицательных знака!
– Держите, Алевтина Петровна.
– Спасибо, Жанночка! Пойду, повешу в туалете! А то каждый день – новые кучи на полу.
Никто так и не понял, то ли сравнение с псами отрезвило арендаторов, то ли обращение «уважаемые» даже после многочисленных туалетных промахов, пробудило их спящую совесть, однако все сотрудники отметили, что объявление возымело эффект. Кучи перестали появляться на полу. Однако, Алевтина Петровна не стала снимать объявление, чтобы новые арендаторы не пошли, не дай бог, по пути старых.
Мама каждый раз, когда проходила мимо этого объявления, гордилась собой, она ведь тоже имела к этому шедевру непосредственное отношение.
Еще никогда плоды ее работы не выставлялись так публично на всеобщее обозрение. Маме это очень нравилось. Да, она была кандидатом наук с двумя высшими образованиями и двумя патентами, но это не шло ни в какое сравнение с объявлением на двери туалета форматом А4, которое она одна из всех сотрудников смогла набить на компьютере.
Через несколько дней после того, как мама напечатала объявление про псов, которое так хорошо воспринялось арендаторами, ей снова пришлось писать новое объявление, но уже по другому поводу.
В тот обычный зимний офисный день, мама и секретарша, не снимая верхнюю одежду, чтобы не растерять драгоценное тепло, занимались своими рабочими делами негнущимися от холода пальцами. Мама возилась с микросхемой, а секретарша рассаживала неприлично разросшегося декабриста.
Как вдруг в дверь постучали, и без приглашения войти, в комнате появился парень, в кожаном бомбере и с бумбоксом в руках. Он поставил магнитофон прямо Алевтине Петровне на стол, около декабриста, земли и разложенных отростков и нажал кнопку включения. Заиграла громкая музыка. Мама и секретарша оцепенели от удивления. Однако, все только начиналось, парень вышел на середину комнаты и эффектным движением расстегнул бомбер, под ним у него оказалась абсолютно голая накачанная грудь. Мама и секретарша дружно ахнули. Парень начал извиваться в такт музыке и скинул бомбер на пол. Потом, он начал расстегивать ширинку на своих облегающих джинсах. Тут Алевтина Петровна не выдержала и, перекрикивая музыку, выдала: «Ну-ка вон отсюда!» – и, величественно встав, указала пальцем, сплошь покрытым землей, на дверь. Но парень извивался, как ни в чем ни бывало, воюя в танце с застрявшей молнией на ширинке. Мама обожала такие ситуации, но вынуждена была, подавляя восторг, поддакнуть Алевтине Петровне: «Выйдите, пожалуйста, вы мешаете работать!» – как и следовало сделать приличной замужней женщине, да еще и сисадмину ее лет. Парень не реагировал и продолжал танец. Никто не знает, чем бы закончился этот стриптиз, если бы в комнату не забежала растерянная девушка, сотрудница одного из многочисленных арендаторов:
– Молодой человек! Вам же сказали сто тринадцатая дверь! А это сто двенадцатая! Пойдемте-пойдемте! Мы вас уже заждались.
Молодой человек, довольный, что не успел расстегнуть злосчастную ширинку, накинул куртку, прихватил бумбокс и молча вышел вслед за девушкой.
Мама с Алевтиной Петровной снова остались одни.
– Совсем охренели! – фыркнула Алевтина Петровна.
– Не говорите! – поддакнула мама.
– Как распустились! В рабочее время! – не успокаивалась секретарша.
– Безобразие, – вторила мама.
– Вот уж не знаю, что лучше, чтоб они срали на пол, или чтоб стриптизеры эти ходили тут толпами. Жанночка, набейте, пожалуйста, самым крупным шрифтом на вашем компьютере: «Уважаемые арендаторы..»
Мама затаив дыхание, в предвкушении открыла Word.
Бабушка разговаривает не с нами
Мама наслаждалась новой работой. Она говорила о работе с утра до вечера и краем глаза косилась на бабушку. Маме очень хотелось, чтобы бабушка похвалила ее, какая она молодец, в такое сложное время не пропала, не пошла работать торгашкой в ларек, или сторожем на овощебазу, как другие, никому не нужные тысячи кандидатов наук. Новый мир принял именно ее, маму, она стала своей, полезной. Но бабушка словно не слышала и не замечала маминых успехов.
С некоторых пор бабушка все чаще витала в других мирах. Дома ей всегда было не с кем общаться, а все бабушкины подруги обитали уже по другую сторону реки Стикс. Поэтому, вместо того, чтобы тосковать и маяться от одиночества бабушка наладила с ними прямой канал связи. За закрытой дверью своей комнаты бабушка громко беседовала с ушедшими. Ответов, правда, мы никогда не слышали, но мы были уверены, что они отвечали бабушке.
– Мина, Мина, послушай! Мы сделали, сделали мы эти пирожки с твоей рыбой. Хотя я всегда говорила и буду повторять, их любят только кошки. Черт с ними, Мина! Шестьдесят лет дружбы, войну вместе прошли. Насрать на эти пирожки.
Говорила бабушка и с братьями. При этом она всегда плакала:
– Володя, миленький мой, я не помню маму. Расскажи, какие у нее были глаза. Голубые?
Бабушка со стоном, на тяжелых как гири негнущихся ногах, топала к старому дубовому шкафу, который мама зачем-то, пока бабушка была в лагере, обклеила, как и все поверхности в квартире, декоративной пленкой цвета «темный орех». С трудом открывала ключом замок в рассохшейся дверце, доставала облезший бордовый бархатный альбом. Бабушка доставала очки, обычно она их не носила, только, когда хотела что-то рассмотреть.
– Мамочка…, – говорила она и гладила рукой мамино фото.
Это была единственная фотография бабушкиной мамы. Красивая, неулыбающаяся девушка моего возраста с тонкой талией и поразительно светлыми глазами. Фото было черно-белым и, поэтому, цвет глаз было не определить.
– Мамочка…, – бабушка гладила фото и плакала.
– Сема, какого цвета были глаза у мамы? Только это хочу узнать. Это не дает мне покоя, -бабушка всхлипывала.
– Лева, расскажи, что там? Где? Ну там, ты знаешь, там где ты, где мама, где папа, где Мишенька, где Рахилька. Что там? Лева, я так устала. Но знаешь, как это страшно уходить. В войну было не страшно. На операционном столе было не страшно, а сейчас страшно. Лева, вспомни, тебе было страшно? Ты встретил там Мишеньку? А Рахильку?
– Папа, папочка, я на тебя не сержусь, не сержусь, что ты отдал мое приданое дочкам этой ведьмы, твоей новой жены. Я не сержусь, папочка, я тебя все равно люблю. А замуж я вышла в ночной рубашке, она была белой. Я все равно была самой красивой. Папа,
