Спортивная сумка с пивом опустела и дремала свернутой. Гитара, без содержимого сумки, тоже скромно спала в проходе. Парни заснули сразу, а вот Алиса, наоборот, поймала какую-то волну и в полной темноте и тишине спящего вагона, под мерный стук колес, начала вести экскурсию по местам Александра Николаевича Радищева, который написал «Путешествие из Петербурга в Москву». Как у Радищева, каждая станция шла у Алисы отдельной главой.
– «Звери алчные, пиявицы ненасытные! – обращалась Алиса к невидимым помещикам. – Что крестьянину мы оставляем?»25
И сразу переходила к описаниям: «Валдаи, развратный городок, который славится своими развратными женщинами».26
Алисино повествование прервали крики из соседнего купе:
– Сколько можно болтать! Дайте поспать!
– Я врач! – вскрикнул раненой птицей Котик и провалился обратно в глубокий сон.
Мы с Алисой замолчали. Иногда она продолжала тихонько смеяться, видимо, она рассказывала про путешествие Радищева уже сама себе мысленно.
Вернувшись домой, у меня не получилось объяснить бабушке, как я умудрилась в самой Москве, да еще и в Госдуме, в двадцать один год не найти себе жениха.
Бабушка по привычке схватила трубку телефона, чтобы звонить Мине, рассказать ей про очередное крушение своих надежд. Но вспомнила, что ее уже пару лет как нет в живых, и безвольно опустила руку.
Бабушка с недавних пор вслух беседовала с мертвыми и они ей, судя по всему, отвечали.
– Мина, Мина, послушай, как мне оставить Лену? На кого? Кто возьмет ее замуж? С виду она нормальная, а как откроет рот… Господи…Такие тяжелые роды не могли пройти даром. Мина, как страшно остаться одной. Но мне надо поднимать Лену, это мой крест. Я еще пока не иду к тебе, Мина. Немного попозже.
Лето еще более жестоко
Однажды вечером Витин папа, без всякого выражения на лице, бросил Вите, проходя мимо: «Ты поступаешь в ВУФО, поедешь в Москву, – и добавил, подбрасывая пачку от сигарет, – я все там порешал, экзамены ты уже сдал на все пятерки», и пошел дальше по своим делам.
А мы с Витей резко замолчали. Снова ни от кого ничего не зависело.
Я всегда знала, что ничто хорошее не может длиться вечно. Но днем ранее, когда, мы на Садовой от всей души пели песни «Мумий Тролля», прохожие бросали нам деньги в шапку и даже начинали петь с нами, а мир вокруг был совершенно весенним, новорожденным, я вдруг подумала, что мы обманули это правило, где-то наверху, там где следят за общим порядком, нас не заметили и почему-то позволили делать все, что мы хотим. Конечно, я ошибалась.
Уже на следующий день Витин папа сообщил нам, что все закончилось.
– Витя, ты можешь пойти своим путем! – не сдавалась я. – Мы снимем квартиру, будем продавать деревянных кошек, работать на выборах. Ты поступишь в Герцена. Я знаю многих в приемной комиссии. Мы не пропадём.
Но все оказалось напрасно. Это была другая история, которая уже не началась на той зимней детской площадке, где всегда стоит на месте время, идет снег и пахнет апельсинами. Витю ждала Москва, а меня – окончание института, диплом и взрослая жизнь.
Хотя к Витиному отъезду я начала морально готовиться с начала весны, в тот самый день я, естественно, растерялась и чувствовала себя выброшенной из будущего, куда меня снова не брали. Мне уже казалось знакомым это чувство, когда уезжала в Англию Юлька, и в Испанию – Оля. Будущее было не для всех. Я снова оставалась на старом заплеванном перроне, потерявшейся в прошлом безымянной станции, а блестящий новенький поезд уносился в прекрасное далеко, увозя моего очередного друга.
Как во все самые важные моменты, говорить было не о чем. Мы слонялись, не зная, куда себя деть, по опустевшей Витиной комнате. Чемоданы ждали внизу, в холле. Минуты ползли, но мы знали, что это обманный маневр, скоро они соберутся все вместе и обрушатся нам на голову, сообщая: «Время пришло!»
Мы обнялись, я держалась, чтобы не расплакаться.
Витя, хоть в это еще не верилось, уехал на вокзал, а я пошла на маршрутку до города.
Стояла безупречная жара без единого облачка. Раньше мне казалось, что если светит солнце и на улице тепло, не может случиться ничего плохого.
Я добралась до своей станции метро, идти домой не хотелось. Я дошла до пустыря, где мы с Алисой всегда загорали, и решила полежать в одиночестве, чтобы привести мысли в порядок. Я разделась, легла на свою одежду и закрыла глаза. Еще толком не успев уйти в себя, я почувствовала, что рядом кто-то есть. Я резко села, перед глазами поплыли синие круги. Из зарослей камыша ко мне уверенным шагом приближался мужчина. Парень шел вроде бы совершенно спокойно, однако, что-то в нем необъяснимо пугало. Я аккуратно встала, чтобы он не отреагировал на резкое движение. Незнакомец без выражения смотрел мне в глаза. Такой взгляд, как у него, я уже видела у мальчика, который в лагере напал на бабушку. Вскоре нас разделяла только моя одежда. По идее, мне надо было бежать, бросив вещи, и надеяться только на свою скорость. Но почему-то во мне вместо страха поднялась страшная волна ярости.
Он резко схватил меня за руку.
Я отскочила и заорала: «Только тронь меня пальцем – я тебя прокляну!»
Слова проклятий, которые звучали в моей голове с рождения, слова бабушки, мамы, бабушкиных подруг, эти слова словно ждали своего часа. Теперь, когда я перестала их сдерживать, как делала это двадцать один год, они рванули из меня лавиной:
– Будь ты проклят! Чтоб ты сгнил заживо! Чтоб тебя черви изнутри сожрали! Чтоб все твои близкие подохли в муках! Чтоб твой хер отсох! Будешь паралитиком подыхать в сраной больнице! Ссать под себя! Кровью харкать! – я уже не могла остановится.
Парень вдруг как-то сжался, развернулся и молча двинулся обратно к камышам.
Я замолчала, присела, чтобы не упасть, сердце стучало в ушах, руки тряслись, в голове стоял туман. Еле-еле я пришла в себя, оделась и побрела домой.
Дома при ярком солнечном свете все казалось нестерпимо явно. Пыль в воздухе, покосившийся и рассохшийся от времени бабушкин шкаф, который путешествовал с ней по всем коммуналкам, разошедшийся по швам линолеум в гостиной, из-под которого проглядывал бетон, треснувшие плитки на кухне, каждая неровность на двери, обклеенной декоративной пленкой цвета «темный
