Филозов, не расставшийся ещё с героической пластикой морского волка, упивался загадочностью замышленного, торжествовал – у него всякий День Здоровья оборачивался сюрпризом.
вот это да!Ещё на подходе к халабуде, эдакой голубятне, вкопанной в землю, загомонили. – Что это? Что?!
– Планировали после Дня Здоровья базу отдыха оборудовать: на уик энд приплывать, рыбачить, но не успели отдельной строкою в бюджет вписать, – гордо пояснял Влади, – сроки давили, сроки. И Салзанов торопил с выводами комиссии, требовал у меня для установочной статьи материалы, чтобы напечататься до процесса.
Блюминг покачивал профилем, оглаживал кое-как остроганный угловой брус – осязал расчётную прочность. А вот поведение Фаддеевского, который, гримасничая, с детским любопытством совался в слепое окошко, просовывал пальцы в щели, смахивало на напускную, оскорбительную для создателей загадочного сооружения дурашливость.
– Крышу не успели толком накрыть, – оправдывался Фофанов, – рубероид наспех кирпичами прижали, иначе бы шквал сорвал. И закашлялся, захрипел – простыл на ветру. Нагнувшись, Фофанов скрипнул то ли дверцей, то ли калиточкой; в неё и пролезть-то было б непросто.
– Да, на натуральную величину не потянули, финансы спели романсы. Заставили ужиматься, лимит – сто пятьдесят тысяч и ни копейки больше, да… – кивал Влади.
удивления внутри– Да-да, ужимались, в одну треть натуры построили. И кислород экономили, одних специалистов на итоговое заседание пригласили, без референтов.
Соснин не верил глазам – лаз вёл в кабинет, вернее, в уменьшенный втрое кабинетик Филозова! Вот он, полированный совещательный столик, под оконцем с присобранною воланчиками гардинкой – письменный. Кульманчик с накнопленным листком ватмана, макетик макета яхты; Фаддеевский дунул – затрепетал малюсенький флюгер. А Фофанов не без гордости тронул еле заметную клавишу на стене, потолочный вентилятор, также в три раза уменьшенный, завертелся с комариным жужжанием.
– Неправдоподобный идиотизм, я схожу с ума, схожу с ума, – ухватив Соснина за рукав, затравленно шептал Файервассер.
Вопросительно скорчился, растерянно вертел профилем Блюминг, Фаддеевский сложился перочинным ножиком, под столик заглядывал; Роман Романович, сам заслуженный изобретатель республики, языком прищёлкивал – впечатлили выдумка, близкая к ювелирной выделка. Филозов выше головы прыгнул, факт! – Да, макетчики сверхурочно вкалывали, перспективу Ильи Сергеевича, – к Соснину, сияющий, повернулся, – уменьшили фотоспособом, по матовой бумаге раскрасили. И будто б не ожидал произведённых эффектов, будто б конфузясь, пылал всё ярче и заливался. – Это же форменная профанация принципиальности! – два месяца на уламывание «Госстандарта» потратили, окопались там матёрые бюрократы, с директором комбината стеклотары спелись, стервец шантажировал, план грозился сорвать, не желая бутылки для пепси-колы уменьшить до 0,11. Ещё и хамские калькуляции выставил! Но задавили, отраслевой отдел обкома пригрозил волокитчикам отнять партбилеты. Однако лишь опытную бутылочку выдули на коленках, пока с формой тянули, мы отбой дали: финиш. Обычные бутылки купили… зато с мебелью нашли соломоново решение – столы макетчики успели сварганить, стульчики по детским садам собрали. Соснин пробормотал под нос. – Нас бы всех уменьшить в три раза, славно б тогда расселись. Влади поморщился. – Не надо крайностей, так любую идею легко довести до абсурда.
– Н-не ш-шевельнуться, м-м-можно п-п-пробковые ж-ж-жилеты х-хотя бы снять? – взмолился Фаддеевский.
– А куда складывать? – ответил вопросом на вопрос Фофанов.
– Ну, в тесноте, не в обиде, рассаживайтесь, рассаживайтесь, – ласково поторапливал, а, по правде сказать, длил миг собственного торжества председатель комиссии.
в теснотеПодавая пример, кое-как уселся, пыхтя, вжимая голову в плечи, Фофанов – шея собралась жирными складками, залоснилась.
С неловкостью наблюдая покорные корчи соседей, Соснин и сам втягивался в попятную эволюцию: он, переросток, в детском саду на горшке ли, стульчике, и вот уже – эмбрион. Слипались члены, уменьшаясь, он походил всё явственнее на земноводное; и вот, от него, взрослого, вскоре останется лишь оплодотворённая клетка, затем и она… Мама, роди меня обратно?
Не сон ли?
Или он участник чужого сна?
Отгоняя нечаянную догадку, Соснин изловчился, ущипнул себя.
Всё то же – обильно потел под малосильным вентилятором Фофанов, не оставлял любопытствующих потуг Фаддеевский; задыхался праведным негодованием Файервассер. – Хуже невольников в трюме, задохнёмся, захлебнёмся в блевотине.
Филозов сгруппировался, при этом умудрился не растерять осанистой величавости: раскладывал с важной сосредоточенностью бумаги! Перед вступительным словом привычным жестом открыл непропорционально-большую бутылку – пепси-кола шипяще вспенилась, перелилась; медленно лопались пузырьки.
– Даже холодильник «Морозко» генератор не потянул, на одну лампочку и куцый вентилятор хватило, – горячо дыхнул Фофанов.
из вступительного слова председателя на пятом (выездном, итоговом) заседании комиссии по расследованию– Расселись? – обозрел высокое собрание Филозов, – пора и честь знать. Для начала краткая информация, увы, прискорбная. Накануне получено официальное извещение МИДа, наш коллега Хитрин трагически погиб в ходе вспышки Иранско-Иракского конфликта при бомбёжке Басры: прямое попадание в квартиру. Прошу почтить светлую память Юлия Юрьевича вставанием.
Филозов наклонился вперёд, с усилием приподнял зад.
И все за ним зады приподняли – ссутулившись, согнув шеи и упёршись затылками в дощатый, небрежно зашпаклёванный, так и не побеленный потолок.
добавления с мест– А у Лапышкова ночью обширный инфаркт случился, – скомкал минуту молчания Фофанов, – его супруга спозаранку меня подняла, просила помочь с качественной больницей, но я спешил на лоцманский катер.
Филозов выразил сочувствие сокрушённым вздохом.
– Ум-м-ма н-не п-п-приложу, к-как бы мы тут п-поместились, если бы Т-тихон Ив-ван-нович, дай ему бог зд-д-доровья, не заболел? – размышлял вслух Фаддеевский.
О крышу ударил мяч, запрыгал к воде, вдогонку, хохоча, припустила коротконогая нимфа, за ней – рослый загорелый фавн в синих плавках.
хватит о грустном, к делу– Прошу садиться, – проглотил остаток сочувственного вздоха Филозов, – пора ставить точки над «и», мы непростительно тянули с решением, но Салзанов наотрез отказался судебный процесс откладывать, пригрозил, что не позволит пару в свисток уйти, тем паче органы ударно следствие завершили, вот, – помахал бумажкой с гербом; Соснин, измученный тошнотой, духотой, с усилием поднял глаза: на бумажке был энергичный чернильный росчерк от Стороженко.
– Не скрою, – Филозов взмахнул кнутом, – служебные упущения наших товарищей получили нелицеприятнейшие оценки, которые высокий суд подтвердит или опровергнет, но, опережая в любом случае справедливый вердикт, – достал пряник, – скажу, что мы суд снабдим положительными характеристиками на обвиняемых, не поможет – привлечём авторитетного общественного защитника, в частности, выразил готовность помочь Виталий Валентинович Нешердяев, чья репутация безупречна; если же неопровержимая юстиция припрёт к стенке, то, как обещал, – возьмём на поруки.
Врёт, не стесняясь, характеристики уже у следователя прокуратуры, – с тоской вспоминал Соснин.
поздно, перед смертью не надышаться– И давайте откровенно, – снова потянулся к кнуту, – я верил, что Илья Сергеевич и без адвоката сумел бы доказать в суде свою невиновность, но теперь сомневаюсь, что и лучший из хитроумных защитников ему поможет. Брезгливо потряс листками вымученной Сосниным справки. – Положа руку на сердце, не стыдно, Илья Сергеевич? На ответственнейший процесс выходишь, а не хватило чутья и опыта докумекать, что красоте, как на неё не молись, не дано верховодить прочностью, пользой? Азбуку профессии из памяти вышибло? Со столь убогой аргументацией обвинитель тебя вмиг туширует на обе лопатки, будь у нас суд присяжных, от тебя бы и самые сердобольные из них отвернулись! С сокрушённо-сожалеющей миной Филозов листал справку. – Тьфу, вместо чётких, ясных обоснований тень пустословия на плетень навёл, в наукообразной своей галиматье уважаемых людей копаться заставил. Бухмейстер Павел Вильгельмович, умница, эрудит, и тот, когда дочитал, признался – прости великодушно, Владилен Тимофеевич, ни хрена не понял!
Блюминг, отравленный страхом, побледнел сверх мочи – ждал своей очереди. И Фаддеевский испуганно вздрогнул, вжался в столик впалой грудью, запустив руку в чащу бороды, чесал подбородок.
