– Внимание, внимание, наш передатчик сгорел на телебашне, мы переключаемся на резервный… просим нас извинить…
– В наше трудное время и одно неосторожное слово может накликать…
– Если бы «Самсон»-«Самсунг» не строил социализм при капитализме, не снимал фильм о декадентском танцовщике и из-за роста непрофильных затрат не утонул в долгах, никакие слова, самые откровенные… – эккеровский голосок бесстрашно вещал из пепельной мути и световых разрядов.
по каналу «Культура»Прилетел и драматург‑новатор, лауреат с главным призом, увесистой «Золотой Маской» в руках – не поместилась в дорожной сумке. За ним – номинанты-неудачники, отягощённые утешительными призами – фирменными синенькими пивными бочоночками от «Балтики».
– К счастью наш канал не арендовал площадку для передатчика на злополучной башне, наш кабель не повреждён… – На кого опереться, на кого надеяться в это трудное время? – тесня поклонниц с бледными розами, которые облепили кумира, домогалась грудастая распорядительница литературных премий.
– Видите ли, у юной российской демократии комплекс гоголевской невесты, никакая надежда, никакая опора…
– Что же делать? Как теперь, после того, что стряслось, выживать культуре?
– Сменить любимое блюдо, – отшучивался лауреат.
своим чередомПокачнувшись, хватается за дверной косяк. К Тригорину кидается Аркадина.
Тригорин: голова закружилась. Сейчас… сейчас пройдёт.
Аркадина: тебе не нужно было туда ходить. Ну что он?
Тригорин вяло: лежит на зелёном ковре. И всюду кровь…
Шамраев видит, что Дорн пьёт вино, и тоже наливает себе: да, судьба-индейка. Какого, спрашивается, рожна нужно было? Мечтал стать писателем. Стал. Вот и деньги стали из журналов присылать. Теперь, поди, и вовсе в моду войдёт. Самоубийство – это романтично. Книжки станут хорошо продаваться. И ведь всё вам, голубушка Ирина Николаевна, вы – единственная наследница.
Аркадина: оставьте, как вы можете в такую минуту… – смотрит на закрытую дверь. Это, должно быть, невыносимо – красное на зелёном. Почему ему непременно нужно было стреляться на зелёном ковре? Всю жизнь – претенциозность и безвкусие.
Шамраев: ковёр, между прочим, персидский, тончайшей работы. А кровь потом не отмоешь… Лучшие моющие средства, лучшие моющие средства, – побежала строка… наш факс… телефон… напоминаем, в связи с отказом холдингу «Тревожная молодость» в финансовой поддержке, программа «Старый Телефон» снята с эфира… Сообщаем о положении на оптовых рынках, запасы гречневой крупы и риса тают, по-прежнему круто растёт доллар… – А всё-таки позвольте я распоряжусь… Как-то не по-христиански. Мы тут разговариваем, а он там на полу лежит. Да и ковёр надо поскорее крахмалом присыпать. А после холодной водой… щёлк, щёлк.
Дорн властно: пусть лежит, как лежит. И входить больше не нужно. Посылайте за исправником, Илья Афанасьевич. Господин Треплев не застрелился. Это вам первая новость.
Маша, обернувшись, хрипло: жив?!
Аркадина хватается рукой за сердце. Тригорин ошеломлённо качает головой. Медведенко нервно поправляет очки. Сорин распрямляется в кресле. Полина Андреевна роняет пузырёк с каплями. Шамраев крестится.
Аркадина: а как же мозги на стенке?
Дорн: Константин Гаврилович мёртв. Только он не застрелился. Его убили.
Все застывают в полной неподвижности. Становится очень тихо.
снова «Культура»– Шумим, братцы, шумим? – удивлялся Ванецкий, – что за паника? С чего бы?! Я тоже панике, признаться, сперва поддался, но в самолёте водички попил и взял себя в руки! Вот «Последний день Помпеи», это я понимаю – лава, огонь, тучи пепла, а тут… что, кого-нибудь убивают? Мясо, заражённое ящуром, пропало с прилавков? – станем вегетарианцами, пора о здоровье думать! Что-что? Телебашня запылала? – не было печали… не худо и от телевизора отдохнуть. А-а-а, деньги, облигации погорели, так они ведь нам, художникам-острословам, разве не задаром достались? Ну что я, например, или Адим, – оглянулся на Ука, обхватившего премиальный бочонок пива, – нетленного создали? Так, языки почёсывали, вот если бы мы уголь рубили или кувалдами на шпалах махали…
– Согласны ли вы с Матвеем Геннадьевичем Эккером в том, что банкротство «Самсон»-«Самсунг» подействует на нас очищающе?
– А-а-а, знакомая песенка… Это очень хорошо, что пока нам плохо?
Ванецкого вытеснил из кадра Губерман, ему не терпелось предложить знакомый уже участникам карнавала с фестивалем рецепт. – Как просто отнять у народа свободу: её надо просто доверить…
рожки да ножки и те смели– Назад, ур-р-роды! – орал охрипший охранник, но…
С криками, руганью толпа врывалась в магазин, зазвенело стекло витрины – с искажёнными злобным азартом лицами, скользя в тошнотворном месиве фарша, луковой начинки… – Мясо и ливерная колбаса кончились, нового завоза не будет, – гремела внутренняя трансляция. К выходу тащили последнее – пустые холодильные прилавки, пагоду, самовар. Плечистый громила, обтянутый зеленоватой потной футболкой, тащил бронзового, засмотревшегося в телевизор быка; грубо оттолкнул Соснина и, дохрустывая осколками, свернул к разбитой витрине, бросил добычу в кузов грузовичка. – На американов надеялись, на корейцев, мать их… им плевать, что Россия гибнет, им бы русского мужика использовать, выгрести все богатства, вытрясти душу, – белоусый краснолицый старик, поорудовавший клюкой-палицей, выносил приговор.
Дорн: м-да. Я, собственно, не успел сообщить вам вторую новость. Открыл саквояж и вдруг вижу: склянка с эфиром и в самом деле лопнула, причём совсем недавно.
Шамраев: ну и что?
Дорн: а то, что треск, который мы тут с вами слышали, был вовсе не выстрелом, а взрывом эфира.
Шамраев: погодите, голова кругом. Но раз Константин Гаврилович застрелен, значит выстрел-то всё-таки был?
Дорн: был. Однако несколькими минутами ранее, когда в этой комнате никого из нас ещё не было.
На экране справа, внезапно. – А что творится на рынке межбанковского кредита? Это кризис доверия, кризис доверия…
Тригорин: то есть вы хотите сказать…
Дорн чеканно: что Константина Гавриловича мог убить любой из нас. Разумеется, исключительно теоретически.
Шамраев: ну вас с вашими теориями! Это что-то не по-русски. Сразу видно, что вы немец! Вернулся, матерясь, громила в потной футболке, подхватил телевизор и – к грузовичку… за ним – ещё двое…
– Всё, всё! – сокрушённо махнул рукой продавец; пробегая мимо Соснина, прижимая плоский однорогий телефон к уху, содрал с лацкана бирку «Самсон»-«Самсунг», – не решились купить со скидкой, теперь поздно… щёлк.
по третьему и шестому каналам– Просим прощения у телезрителей третьего канала – программа «Старый Телефон» снята с эфира… Просим прощения у телезрителей – программа «Старый Телефон» снята с эфира… Причина снятия программы не связана с разрушительным пожаром на Останкинской телебашне, однако… технические проблемы вещания оперативно решаются, мы восстанавливаем полномасштабное вещание, мы восстанавливаем… пока посмотрите эксклюзивные кадры итальянского телевидения, снявшего бегство из Венеции… русские бегут, русские бегут… только у нас, на третьем канале, только у нас, смотрите на третьем канале… Флотилия вапоретто… спрыгивающие на причал, догоняющие и перегоняющие крокодила Гену, бегущие вдоль синей цепочки биотуалетов… Кобзон, бегущий, распугивая голубей, по Пьяццетте, Кобзон, за ним – Розенбаум, вбегающие под арку Часовой башни. Мавры бьют в колокол.
Щёлк.
В студии шестого канала, затопленной светящимся глицерином, звонкая репетиция детского певческого кружка; белый верх, чёрный низ: лучше хором, лучше хором…
– Гречневая крупа, пшено закончились… Запасов муки на складах хватит лишь на неделю… кто ответит за эти антинародные…
Дорн? Тригорин? (ничего не видно, но слышны голоса)– Предлагаю себя в качестве следователя. Если, конечно, никто не возражает. Или вы предпочитаете, чтобы разбирательством занялась полиция?
– Пожалуй, и в самом деле лучше покончить с этим до прибытия полиции, начнётся волокита, а мне нужно заканчивать повесть… работать, уйти в работу…
погоняПолиция преследует голубой «Форд» с мстительной мулаткою за рулём, она, ловко лавируя, ускользает, но под конец серии внезапно попадает в засаду, сдаётся…
Щёлкают наручники.
Темнеет.
дубль 1Часы бьют девять раз.
Дорн сверяет по своим: отстают, сейчас семь минут десятого… итак, дамы и господа, все участники драмы на месте. Один – или одна из нас – убийца. Вздыхает: давайте разбираться.
