Андрей стеснялся признаться сам себе, что это ему нравилось, и это было похоже на лёгкий оргазм, а может, на нирвану? Что, если это она и есть? Чувствуешь себя частью всего, что вокруг, и в то же время – будто бы паришь над привычными вещами, всё – ярче, полнее и в то же время словно размыто, как на картинах импрессионистов: сочные краски, щедрое солнце, безумная красота, но образ размыт и непредсказуем, как непредсказуема сама жизнь.
Иногда внутренние касания аоми напоминали ему страстные объятия, такие, от которых задыхаешься, и хочешь освободиться, но нет сил, и сам смыкаешь руки, и летишь в губительную пропасть или, напротив, поднимаешься в сияющие выси? Это пугало и в то же время захватывало его, а лукавая Ниохта жарко шептала:
– Нет-нет, ты ещё не готов принять мои ласки, ты – не вполне шаман. Ты, миленький, не выдержишь любви аоми. Подожди ещё немного, всё впереди…
Она не любила его женщин. Он это чувствовал. Когда являлась Надежда, беспечная Аями, до того болтавшая с ним о том – о сём, обиженно замолкала и пряталась куда-то глубоко-глубоко, затихала там и не подавала никаких признаков своего присутствия. Сначала он думал: это, так сказать, от деликатности – аоми не хотела быть свидетельницей любовных сцен. Но тонкостью, однако, она не отличалась, и пару раз довольно резко отозвалась о Надежде: ходит, мол, к молодому парню, навешивается сама – навалиха, одним словом, лучше бы о ребёнке позаботилась, один дома сидит без материнского пригляда…
К Насте аоми вообще относилась как к сопернице. Явно она это не выказывала, но обязательно как-нибудь напоминала Андрею:
– Неслучайно ты видел Настю в образе лярвы. Это её незримая сущность.
Он тут же вспоминал отвратительное чудище и содрогался. Но, поразмыслив, Андрей решил: не обязательно видишь на самом деле то, что видишь. Вот, к примеру, многие наблюдают НЛО, а на поверку выходит: всего-навсего фантом, рожденный собственным воображением или какой-то природной аномалией. А тут… Он вообще то ли спал, то ли бредил, то ли вправду оказался Где-то Там, в ирреальном мире, полном причудливых образов, но это не значит, что всё было самым настоящим.
– Подлиннее не бывает, – подавала голос Ниохта. – Ты был там, куда обычным людям вход заказан.
– А ты не подслушивай…
– Мысль, даже вслух не произнесённая, существует независимо от тебя, – утверждала аоми. – Зачем мне подслушивать? Я знаю всё, что ты думаешь. И даже то, о чём ты только собираешься подумать, мне тоже известно: я – часть тебя…
– А говорила, что ещё нет!
– Мало ли что я говорила, – Ниохта несколько замешкалась с ответом, и по её голосу было понятно: Андрей уязвил её. – Ты уже мой!
– У аоми развито чувство собственности? – язвительно усмехался он. – Если ты сказала правду, что живёшь столетия, то должна бы уяснить: больше всего на свете человек любит свободу. И если я буду чьим-то, это зависит от меня.
– Знаю, я знаю эти человечьи ритуалы! – почти взвизгнула Ниохта. – Мужчины считают: это они выбирают женщин, в то время, как женщины выбирают их. Женщине кажется: мужчина – её, но на самом деле он всего лишь позволяет ей так думать. Аоми плевать на эти условности. Мы выбираем того, кого считаем нужным.
– Ха! Такая древняя, а не знаешь простую истину: насильно мил не будешь, – язвил Андрей. – Народная мудрость, между прочим.
– Хо-хо! – Ниохта изображала смех. – Кажется, у народа и другая есть поговорка: стерптся – слюбится!
Так они порой переругивались довольно долго. Причём, аоми постоянно намекала: без неё, мол, Андрей не устроился бы в престижное «Какао», и его там не ценили бы – ну и что, что он кулинар высокой квалификации, подумаешь: поваров пруд пруди, и лучше его есть, а довольствуются работой в какой-нибудь забегаловке. Так что пусть не мнит себя новоявленным Вателем43!
Андрей оскорблялся и, обиженный, замолкал. Ниохта же, поняв, что наговорила лишнего, начинала ластиться, но он не поддавался. А пару раз даже наказал аоми, оставив её без запахов еды. Сам ничего не ел, но зато и она была голодной.
– Сама себе добывай пропитание, – мстительно отвечал он на все её увещевания. – Ты же у нас великая повариха. А я что? Я так себе, никчёмный кулинаришка, по твоей протекции, милая, попавший в хорошее место…
Голодная Ниохта неистовствовала. Это самым непосредственным образом отражалось на Андрее: аоми металась внутри него, отчего его корчило, сводило судорогой руки-ноги, в голове шумело и, казалось, она вот-вот лопнет от боли, а хуже всего были щипки женщины-духа, её покусывания и царапанье: коготки вонзались куда ни попадя. Он терпел, сколько хватало сил, и даже пытался подтрунивать над аоми: «Ну-ну, давай – давай! Покажи, на что способна. Только помни, дорогая: не на того напала. Будешь так себя вести – ничего вообще не получишь. Мне-то и сухофруктов хватит, или вот прямо из пакета кефирчика сейчас попью. Прокушу дырочку и выпью, чтоб тебе ни граммульки запаха не досталось…»
Он заметил: аоми почему-то не любила сухофрукты, предпочитала только свежеприготовленную пищу – скорее всего, по той причине, что от неё поднимался вкусный пар. Им она и питалась. Похрюкивая и причмокивая, она смачно глотала испарения, истово вдыхала ароматы, попутно издавая что-то наподобие довольного урчания, сытно отрыгивала и кашляла. После хорошего угощения она становилась покладистой и умиротворённой.
Пары раз хватило, чтобы Ниохта уяснила: себе же делает хуже, когда ругается с Андреем; у него хватит силы воли, чтобы выдержать её бесчинства. Хотя на самом деле ему приходилось терпеть из последних сил, чтобы не взвыть от боли, но он не подавал вида и старался не думать о причиняемых ему неприятностях: аоми читала все его мысли и, ясное дело, тут же воспользовалась бы своим преимуществом. В это ремя он думал о чём угодно, но чаще всего, мстительно сжимая губы, о Тиле Уленшпигеле, особенно о том моменте, когда желчный Иост собирал у себя старых кумушек, самых ехидных и зловредных. Эти старые совы, держа под мышками вязальные спицы, грелись у очага и угощались сладким вином и гренками. В самый разгар пиршества Иост бросал в огонь щётку, и комната мгновенно наполнялась смрадом. «Ух, ах!» – вопили тётушки, и каждая корила другую за то, что испортила воздух, за собой вины никто не признавал, и старушенции немного спустя вцеплялись друг дружке в волосы. Иоста это забавляло, и он всякий раз использовал великую силу запахов, чтобы поссорить кумушек и повеселиться самому, глядя на великое побоище. Осматривая потом поле битвы, он обнаруживал клочья юбок, чулок, сорочек и старушечьи зубы. «Эх! Потерянный вечер! – думал он в глубокой печали. – Никому не вырвали в драке язык!»
Эхе-хе, думал Андрей, с каким бы удовольствием напустил смрадного дыма, чтобы Ниохта расчихалась и раскашлялась, и взмолилась бы прекратить это безобразие, а он бы смеялся в ответ и, закрывая нос полотенцем, бросал бы и бросал на сковородку щетину из щётки для обуви – на, жри, подавись своей блевотиной! Ишь, распускает свой длинный язык. И почему это до сих пор его никто ей не выдрал, ехидине столетней?
Он думал об этом так прилежно, что Ниохта пугалась его мыслей и затихала, стараясь ничем не обнаружить своего присутствия. Андрей старался не вспоминать, что аоми может превращаться в кого угодно, например, в тигра – ух, какой он большой, красивый и могучий! Догадайся она припугнуть его в таком образе, он бы ни минуты перечить ей не стал. Однако аоми, слава Богу, простодушно верила его лукавым размышлениям о том, как хороши зажаренные кошки, и если бы ему попался, к примеру, упитанный амба, то уж он не преминул бы приготовить из него знатное жаркое. Без разницы, что это священное животное, пусть ему всякая чудь поклоняется, а для него это всего-навсего объект для кулинарных упражнений. Ну, Ниохта, давай, где же твой тигришка?
Большинство малых народов, обитающих на Дальнем Востоке, до сих пор отличаются редкостной бесхитростностью и простосердечием. Наверное, и Ниохта, не смотря на то, что многое видела, знала и умела, тоже не избавилась от этого качества, – и даже широкая поступь цивилизации, сметающая на своём пути весь уклад жизни таёжных людей, не смогла растоптать их обычаи и нравы. Древний свет, теплящийся не только в плошках перед сэвенами – они по-прежнему стоят в избах стариков, но и в охотничьих зимовьях, балаганах, шалашах рыбаков, освещает вечно юные и наивные омми малых народов. Впрочем, не обязательно чтобы он тлел в глиняном или каком ином сосуде – этот свет мерцает в глазах детей, освещает темные морщины стариков, играет в зрачках круглолицых девушек, и они смущённо опускают ресницы, столкнувшись с прямым взглядом чужого мужчины…
Может, Ниохта в чём-то была права, когда утверждала: именно она надоумила Андрея добавить кафе «Какао» шарма – ну, например, готовить таёжный чай и подавать к нему лепёшки из черемуховой муки. Эта нехитрая местная экзотика неожиданно пошла на «ура». Публика, падкая до всего новенького, верила в чудесные свойства дикорастущих растений, к тому же в составе травяного сбора были листья и корни элеутерококка, ягоды лимонника, бадан и заманиха, которые, как считается, повышают тонус и, следовательно, возбуждают желания.
