– Какие тигры? – удивился водитель. – Да ты что? Человек давно всех зверей тут распугал. Тигры если и водятся, то в глухой тайге.
Ясно, подумал Андрей, из памяти пассажиров стёрлось удивительное происшествие, свидетелями которого они невольно стали. Малыш, видно, постарался. Ему совершенно не нужно, чтобы люди помнили о виденном. Но, однако, странно: почему одному-единственному очевидцу он всё-таки сохранил память?
– Это ведомо только ему, – уклончиво ответила аоми. – Если всё помнишь – значит, так надо. А почему так надо – всё равно не поймёшь.
Андрею не нравилось, что Ниохта, поначалу обещавшая объяснять ему всё непонятное, постепенно забыла своё слово и даже, напротив, что-то слишком часто стала язвить и многое недоговаривать. Аоми постоянно подчёркивала своё превосходство над ним, обыкновенным человеком, который только по её прихоти может войти в число избранных, а может и не войти – смотря как себя поведёт. «Будто бы я сам напросился к ней в ученики!» – злился Андрей, но вида, однако, не показывал.
Он довольно быстро нашёл дом, в котором жила бабушка Дачи – одна из двух работниц бригады по заготовке дикоросов (так официально именовалось это подразделение кафе «Какао»). Она оказалась невысокой, улыбчивой, в круглых очочках, которым, наверно, было лет сто: оправа, сделанная из серой пластмассы, потрескалась, дужки перемотаны черной изолентой и держались на ушах исключительно при помощи платка, повязанного поверх них. По одной линзе затейливым зигзагом шла глубокая трещина, другую покрывал зеленоватый налёт.
Заметив недоумённый взгляд Андрея, бабушка Дачи шмыгнула носом:
– Очки от мужа мне достались. Культурный был, всегда книжки читал. А я и без очков вижу. Но не пропадать же добру, вот и нацепила их. Так, вроде, тоже культурная.
Дачи сразу повела его к навесам, под которыми сушились травы. По дороге объяснила: недели две назад поднялся сильный ветер, разбесился будто это сам келе44 был, сорвал с построек часть крыши, в клочья растрепал полиэтиленовые занавески, и в довершение всех бед припустил сильный дождь – намочил уже высушенное сырьё, пришлось его выбрасывать.
Старушки сами кое-как подлатали сушилку, накрыли её толем, но, видно, он для этих дел не годится: на солнце от него густые испарения поднимаются – трава впитывает их и дурно пахнет. Попробовали сушить дикоросы на чердаке, так туда умудрились пробраться воробьи – загадили всё.
– Беда! – вздохнула Дачи. – Надо крышу делать.
Тут подоспела её напарница, бабушка Дашка. Сначала Андрей решил, что ослышался – как-то несолидно пожилую женщину так звать-величать, но та засмеялась:
– А! Когда родители пришли в сельсовет имя мне давать, сказали: «Пусть Дашкой будет». А Дашка в селе была тогда одна – русская красавица. На самом деле она, конечно, Дарьей по паспорту-то величалась, но все говорили: Дашка да Дашка. Так меня и записали в метрике – Дашка Ахтанка. Потом уж ничего сделать было нельзя. Да и ладно, – она махнула сухонькой рукой. – Хорошее имя, весёлое!
Дашка подтвердила рассказ своей напарницы, простодушно посокрушалась, поохала: старались, мол, старались, столько всяких травок назаготавливали, даже хато-охто45, подумать только, нашли и высушили, и всё пропало!
– Да что ж вы толком-то ничего экспедитору не объяснили? – удивился Андрей. – Давно бы с ремонтом вам помогли!
– А он траву забирает не отсюда, а из дома Дашки, – объяснила бабушка Дачи. – Ничего сам не видел. И нас, однако, не спрашивал ни о чём.
– Да как бы он спросил, если ничего не знает? – недоумевал Андрей. – Надо было самим обо всем рассказать.
– Всё село знает, а он не знает, как же так? – искренне всплеснула руками Дашка. – Раз он молчит, мы тоже молчим. Думаем: зачем лишние слова говорить?
Старушки наивно полагали: городской человек – особый человек, всё знает и понимает, большой, наверное, начальник, серьёзный такой, и на дорогой машине всегда приезжает, всё время на часы смотрит – спешит, видно. Экспедитор действительно торопился: на рыбацкой тоне неподалёку от Сакачи-Аляна его ждали местные мужики из артели, промышлявшей на законных основаниях калугу. Не смотря на то, что вылов этой рыбы запрещён, хитроумные дельцы придумали способ, как обойти закон. В городе Ха существует научно-исследовательский рыбохозяйственный институт: тамошние ихтиологи, ясное дело, должны как-то изучать рыб Амура, и для этого придуман так называемый научный лов. Институт получает разрешение на добычу калуги, причём, в таких количествах, что ихтиологам всего мира материала хватило бы для исследований на год, а то и больше. Но всегда находятся лукавые обоснования, почему ценной рыбы требуется на опыты так много, а её избытки идут на продажу – якобы в интересах всё той же науки, которую недостаточно финансируют.
Институт заключил договор с местной рыболовецкой артелью на научный лов калуги. Причем, дело обставили так, что получалось: ихтиологи облагодетельствовали коренное население, для которого рыбалка – исконное занятие и, следовательно, институт спосбствует развитию традиционных промыслов малых народов. Но рыбаков эти заявления грели мало, им больше нравилось другое: имея на руках официальные документы на промысел, они ловили калуги, сколько хотели. Вот и экспедитор кафе «Какао» договорился с ними на поставку свежей рыбы для городских гурманов. Этот скоропортящийся товар надо было доставить в Ха как можно скорее, и потому он всегда торопился, не удостаивая травниц долгими разговорами.
Андрей же разговаривал с ними долго. Бабушка Дачи ради гостя из города расстаралась стол накрыть, по её понятиям, щедрый: рыба вареная, жареная, вяленая, свежая картошечка, посыпанная укропом, баночки с соленьями-вареньями, пышные пампушки, щучья икра – густая, на солнце янтарем мерцающая и, конечно, чай из трав.
Женщины старались угодить Андрею, но когда речь снова заходила о сушилке, они как-то смущались и явно что-то недоговаривали. Он подумал, что, возможно, и у нанайцев та же беда, что и у русских: зависть. Кто-то позавидовал удаче старушек, их небольшому, но постоянному приработку – и навредил им.
– Ну, что ты! – Дашка покачала головой. – Это не человек навредил.
– Верно: не человек, – подтвердила Дачи. – Бурэкта, наверное.
– Тсс! Что ты болтаешь? – сердито нахмурилась Дашка, подавая знак: молчи, мол, экэни46.
Дачи смущенно замолчала, но Андрей настырно не оставал: какой такой бурэкта, да что же случилось всё-таки?
Наконец, Дачи, виновато глянув на подружку, вздохнула:
– Э, какое дело-то! Пошли мы в одно место багульник собирать – он там густо растёт, высокий, красивый. Два мешка веток наломали. Пришли назад, сушить ветки разложили. Довольные такие. Дашка домой ушла, а меня сон сморил. И видится мне, будто входит в комнату старик – весь словно каменный, зеленым мхом порос, а вместо волос лишайник на голове. Протягивает руку, за горло меня схватить хочет, я – от него, он – ко мне, душить начал. Тут я проснулась, вскочила с постели, страшно мне. Всю ночь не спала. За окном, слышу, ветер воет, гроза началась…
– Ага, – кивнула Дашка, – и я глаз не сомкнула. Ко мне тоже этот старик приходил. Душил меня, ругал: зачем священное место оскорбили?
– Какое священное место? – не понял Андрей.
– Багульник в священном месте рос, – пояснила Дашка. – Туда никто не имеет права ходить без надобности, тревожить покой бурэкта – святого камня. Ему наши предки поклонялись, он вроде торо-идола, вокруг него чэктырить водку47 положено, угощение оставлять, а мы, наоборот, забрали ему принадлежащее.
– Непочтительно со священным камнем обошлись – даже не заметили его, – подтвердила Дачи. – Дух на нас рассердился. Грозу наслал, сушилку ветром порушил, ещё бы натворил бед, если бы мы перед ним не извинились.
– Плохо, шамана у нас нет, – вздохнула Дашка. – Он бы с бурэкта быстрее договорился. А мы два раза ходили чэктэрить, прежде чем он успокоился. Хорошо, Чикуэ помогла: подсказала, как с ним разговаривать надо.
– Э! Ничего-то мы не знаем, всё забыли, что наши предки знали, – нахмурилась Дачи. – Молодые были, в комсомол нас записали, комсомол сказал: сеоны – предрассудки, темные люди в них верят, смеяться надо над шаманами – обманывают они народ. Ничего мы тогда не понимали, думали: неграмотные, совсем глупые будем, если бабушкиным сказкам поверим. А нынешние молодые совсем ничего не знает, даже по-нанайски многие не говорят…
Дачи принялась ругать современную молодёжь, которая не уважает старших, забывает обычаи, предаётся веселью, хочет всего, сразу и бесплатно, совсем от рук отбилась, иные заткнут уши какими-то пробочками с проводами – и ничего не слышат, ровно глухие: оказывается, это у них радио такое – бабушка явно не знала, что такое плейер, а компьютер принимала за телевизор, в котором всякие бесенята прыгают, стреляют-убивают один другого, и что хорошего в таких играх? Дашка вторила ей, сокрушённо покачивая головой и беспрестанно шмыгая носом. Их суждения ничем не отличались от мнений их собственных бабок, вспомнили бы их – наверняка смутились бы: поводы для осуждения молодых почти те же самые, ибо внуки всегда хотят жить своим умом, юность всегда полна максимализма и желания заглянуть за горизонт, а новые идеи и увлечения зачастую просто непонятны старшим: у каждого поколения свои привычки и пристрастия.
