с треском». Спасая свою будущность, он опубликовал в газете письмо, в котором отрекался от отца. Вскоре его восстановили в университете.
Когда Сергей Федорыч узнал об этой истории, он подумал: «Подлец Платонов! Такой хлюст нынче предает отца, а завтра — отечество. Ребята с нескрываемым презрением смотрят на него. Если теперь, когда все знают, что Перегудов пригрозил мне увольнением, я вдруг изменю свои убеждения, все подумают, что я тоже ловчусь, и будут меня презирать. Нет уж, пускай Перегудов что хочет со мной делает, а от веры я не отступлюсь!»
И венчался Сергей Федорыч в церкви, и сына своего Никиту крестил в купели. И все это было удивительно его знакомым, которые, в конце концов, примирясь с его верой, совершенно не умели понять: как это человек образованный может быть столь привержен исполнению всяческих церковных обрядов? Сергей Федорычевы знакомые полагали, что если уж интеллигентный человек верит в бога, то должен он это делать как-то особенно. Тут допускалось духовное общение с богом, «умная» молитва, по-толстовски, этакая философская созерцательность, ви́дение бога в природе — в стебельке травы, в облаке, в песчинке даже… Но уж никак не соблюдение постов, церковных праздников и всяческих довольно нелепых обрядностей, которыми так богато православие. А у Сергея Федорыча в квартире перед иконами теплились разноцветные лампадки, в его семье говели, причащались, ходили к обедне, подавали поминальные книжки. «Словом, — разводя руками, говорили знакомые, — образованный, умный человек, а вот подите же — верит, как темная деревенская баба, безо всяких там яких, попросту…»
И в самом деле, простота эта у Сергея Федорыча была удивительная. Положим, сам он, конечно, хоть и не был «старого леса кочергой», но какими-то корнями еще цеплялся за прошлое: он помнил, как в приюте учили его первым молитвам, как великим постом хаживали приютские «к двенадцати евангелиям», где нравилось ему, маленькому Сереже, то зажигать, то тушить свечки. У него была тоненькая, копеечная, а ему хотелось постоять с красивой, красной, с золотой спиралью, свечечкой… И черноту пасхальной ночи помнил он, когда веселый звон ломающихся под ногой льдинок славно перекликался с радостным колокольным трезвоном… Какие-то нити связывали Сергея Федорыча со всей этой торжественной и волнующе-таинственной церковной обрядностью. Отсюда, наверно, и первые ростки его религиозности.
Но вот что непонятно: зачем Сергей Федорыч велел Никите носить крест, зачем учил его молитвам, зачем водил с собой аккуратно каждую субботу и воскресенье ко всенощной и к обедне? Ведь умный же человек он был и отлично видел, что делает сына отщепенцем, что ребята во дворе того большого дома, где жили они, посмеиваются над Никитиным крестиком, дразнят Никиту, обижают и тот не раз в слезах прибегал к отцу жаловаться на обидчиков. И Сергей Федорыч строго внушал семилетнему Никите, что жаловаться нехорошо, грех, что обидчикам нужно прощать… А уж если ему, Никитке, так невтерпеж от озорных мальчишек, то не лез бы к ним и не играл с ними. Все это, конечно, легко сказать, но мальчонку-то ведь к играм тянет, и Никита снова шел к ребятам, весело играл с ними, а кончалось опять все тем же — насмешками и обидой до слез.
И вот этак Сергей Федорыч, умный и очень добрый человек, помаленьку, сам того не понимая, калечил своего любимого сына, насильно прививая ему веру в того бога, который для него самого-то, может быть, и служил источником радости и даже вдохновения, но маленькому Никите был совершенно чужд и ненужен.
Началась война. В июле сорок первого года Сергей Федорыч очутился на передовой. Каждый день на его глазах умирали люди, и он как-то притерпелся, привык к страшному зрелищу смерти. Ему было жаль этих несчастных, попадавших к нему на операционный стол, и он прилагал все свои силы, все умение, для того чтобы вырвать их из холодных, липких рук смерти. И Сергей Федорыч, действительно, так часто спасал людей, что и самое смерть начал как бы презирать, твердо веря в свою власть над нею.
Такое презрение к смерти, такое сознание своего могущества, наверно, было полезно за операционным столом, в бешеном круговороте бессонных ночей и дней, когда минута отдыха приходила лишь во время мытья рук между двумя операциями. Но наступало затишье, суточное бездействие, — и в эти часы относительного покоя Сергея Федорыча осеняла страшная мысль: как он мог возомнить себя властелином смерти? Это был тяжкий грех, это было кощунство!
И он кидался на колени перед крошечным образком божьей матери и бил поклон за поклоном, умоляя простить дерзновенность его помыслов.
Но снова вспыхивали бои, и снова Сергей Федорыч вступал в отчаянное и дерзкое единоборство со смертью и снова побеждал ее.
Больше года шло так, и вдруг он узнает, что его жена и сын погибли. Он получил письмо от своего бывшего сослуживца, соседа по квартире, который извещал его об этом. Боже мой, сколько ужаса, сколько боли уместилось на двух страничках вырванного из ученической тетради листка!
«Мы вместе эвакуировались, — писал сослуживец, — Софья Ивановна, Никита и я ехали в одном вагоне. На одной из станций возле Борисоглебска нас бомбили, много народу погибло, и среди них — ваша жена и сын».
Сергей Федорыч, терзая себя, представлял картину их гибели; ему казалось, что будь он с ними — и смерть обошла бы их, не тронула. Но они были далеко, они были беспомощны — его милая Сонечка, так до седых волос и оставшаяся неприспособленной к жизни, как девочка в перепачканном красками халатике… и серьезный не по летам Никита… сын его! Его мальчик — с тонкой шейкой и глубоко запавшими, подозрительными глазками испуганного зверька! Со смешным, непокорным хохолком на макушке!
Первой мыслью Сергея Федорыча была мысль о несправедливости. Почему именно его постигло это испытание? Какая жестокость того, кому он так чисто, так искренне поклонялся всю жизнь!
Невольно вспомнился его помощник Бондаренко — пьяница, сквернослов, безбожник… Его семья преблагополучно устроилась где-то в Башкирии, каждую неделю непутевый помощник получает из дому письма и фотографии… А он, Сергей Федорыч, всю жизнь твердо идущий по пути, начертанному словом Христа, он…
Вот тут-то Сергей Федорыч и вспомнил о дерзкой гордыне своей, когда и смерть казалась подвластной ему, и уразумел так, что послана ему от господа кара и кару эту надлежит ему принять и смиренно перенести.
И он ее перенес. Но дал обещание своему богу сразу же по окончании войны, если, конечно, останется жив, принять монашеский постриг и остаток жизни своей посвятить деятельному служению церкви.
Что ж, он остался
