супругу легендарного маршала. А Молотов, к примеру, наоборот. Владимир Ильич как в воду глядел, назвав его жопой. Жопой он и остался. Говорили, будто не только допустил энкавэдэшников, но даже сам помогал вязать свою Жемчужину. Калинина в байках этих жалели. Всесоюзный староста был слабаком и тихо терпел пребывание своей половины в местах отдаленных…
Тешились разговорами, как умели. Как-то легче становилось на душе задним числом от того, что находились все же и в те времена смельчаки. Особенно утешал легендарный маршал Буденный. Он в своей Баковке, когда прибыли его брать, занял круговую оборону с пулеметами, каковые попридержал на случай еще с гражданской войны.
— Хлопцы! — командовал Семен Михайлович. — Не спускать глаз с противника! Ни шагу назад! Расстреливать буду лично!
И гвардия его, проверенная в боях за Советскую власть, — дюжина молодцов, застрявшая при нем с незабываемых дней героической гражданской войны, — приготовилась — не на жизнь, а на смерть. Занял он оборону и позвонил по прямому проводу самому: живым не дамся! И вроде бы сам, наткнувшись на такое мужество, приказал Семена Михайловича никак не трогать. Вроде бы только посмеялся и спросил, сколько у маршала пулеметов.
И маршал сбрехал, что — четыре, имея на самом деле восемь штук. Смекалка пригодилась, поскольку отец, родной приказал пулеметы сдать, что и было выполнено, но в количестве четырех «максимов», как было заявлено.
И еще утешали себя одной славной историей, рассказываемой на разные лады. Будто пришли брать кого-то (кого, не говорилось точно), а он возьми да позвони по прямому проводу: как быть? Хозяин говорит — дай трубку старшому. Старшой берет трубку и плетет в нее явную несуразицу: не могу, товарищ Сталин, у меня приказ — брать. Хозяин говорит — передай трубку своему заместителю. Заместитель трубку взял, выслушал, побелел, положил трубку на место, достал наган и — в старшого! После чего взяли они теплый труп, извинились за шум и — ушли.
Разные были разговоры, разные байки, но одно все же выходило из сих притч: велик был отец родной, велик и в гневе и в милости.
Однако закрытое письмо, ужасом сдуло эти байки. И то, что проступало как кровь сквозь повязку, обнажилось раной и закровоточило… Знал великий вождь и о лагерях, и о пытках!' Знал! Сам посылал на них, сам обрекал на них страну.
Иванов тащил сестру на разговоры, сладостно саднящие его душу:
— Ты почему молчишь?
Лаура сидела за столом, разложив книги. Спокойствие ее и отчужденность бесили Иванова. Он крикнул:
— Ты больше нас всех должна…
— Ничего я не должна, — тихо сказала: Лаура. — Отстань от меня…
— Как же ты можешь! Ты — свидетельница! Ты помнишь, должна, обязана помнить! Никто ни черта не помнит!
Настя вошла на вскрик, стала причесываться перед зеркалом:
— Что ты все — помнишь, помнишь… Жить нельзя, если все помнить… От чего злобные враги бывают? От того, что помнят…
Иванов смотрел, как Настя укладывала волосы. Говорила она, зажав зубами шпильки. Он молчал, улыбаясь. Настя заметила в зеркало, обернулась, взяла изо рта шпильки:
— Что ты душу мне терзаешь?.. Мало вам что сделали, еще вспоминать заставляете? Чем я-то виновата, что жить хочу?
Иванов отвернулся:
— Я не о том…
— О том! — притопнула Настя. — Меня мама благословили жить — и я живу! Красть не краду… Я чи шо все это придумала?
— Настя, ты же умная, — тоскливо сказал Иванов, — а говоришь так, будто я тебе враг…
— Враг! — крикнула Настя. — Враг! Чего тебе надо? И копает, и копает… Брехню эту не я придумала! Вы ее придумали, вы и давитесь!..
— Кто это — мы? — спросил Иванов.
— Ты, да Юлия Семеновна, да те, кто меня отца-матери лишили ни за грош!
— Как же ты можешь так говорить? — поразился Иванов. — Юлия Семеновна тебя спасла от смерти…
Неожиданно Настя рассмеялась:
— И спасла! И выучила! И спасибочко ей! Ну и что теперь? Что ты из меня врага советской власти делаешь? Мне она родная! Я в депутатки пойду!
— А ты донеси на меня! — огрызнулся Иванов.
— Вот ты и дурак! — спокойно сказала Настя. — В тебе ума никогда не было… Идеи в тебе были, а не ум. А теперь идеи — фить! И пусто в голове, одна злость…
— А у тебя не было идей?
— У меня какая идея была, такая и осталась…
— Какая же?
— Людей не мучить!
Лаура молчала, делая вид, что увлечена учебником.
11
Шолохов на Двадцатом съезде веселил народ шутовато, как дед Щукарь, достигший государственной должности.
Толку в речи его, залаженной на смех, не было, однако Иванов ухватился за призыв к власти помочь обжиться писателям, желающим выехать поближе к народу.
Надо напомнить о себе Володьке Каблукову.
Иванов привез из Казахстана очерки, в которых шумели ковыли и даже был всадник, скрывавшийся в них вместе с лошадью. Лошадь была рыжая, как у Настиного деда, у которого Иванов еще мальчиком жил в двадцать шестом или в двадцать седьмом году. Были в очерке комсомольцы, прибывшие из Москвы и Ленинграда, был молодой учитель и молодые учительницы, которые преображали землю. Был в очерках даже поэт-тракторист, напевавший у костра свои песни, которые сочинил Иванов. Все это было написано вдохновенно, цветисто, материал понравился, его отметили в отделе печати.
Должно быть, и Каблуков читал эти очерки. И теперь поможет старому другу обосноваться на целине.
Однако Каблуков, выслушав старого друга, возразил:
— Зачем? Нам нужны кадры молодых писателей, пишущих о молодежи, и в Москве. Конечно, квартира — дело нужное, но — не главное…
И больше ничего не сказал Володька Каблуков, оставив семейство Ивановых в неведеньи — ехать по призыву Шолохова или же задержаться по невнятным рассуждениям Каблукова.
— Брудер, — как бы равнодушно спросил Иванов, — почему он кривляется? Неужели он написал «Тихий Дон»?
— Боюсь, что уже опять — он… Видишь ли, все апостолы великого вождя имели подмоченную репутацию… Легче управляться, когда репутация подмочена. Шолохов как раз — такой апостол… Думаешь, Сталину нравилась книга? Ему нравилось, что книга всемирно известна, а автор ее — ручной воробей…
В мае Центральный Комитет с прискорбием известил, что безвременно трагически погиб крупный советский писатель, кандидат в члены ЦК, депутат Верховного Совета Александр Фадеев.
Выяснилось из медицинского заключения, что в течение многих лет он страдал тяжелым прогрессирующим алкоголизмом. Он неоднократно лечился — не помогло. Так сообщалось в медицинском заключении.
Говорили, Ворошилов сказал в Колонном зале, отдыхая от стояния в почетном карауле:
— Эх, Саша… Дать бы тебе по-нашему, по-шахтерскому, чтоб ты не позорил
