эквивалент!
Юлия Семеновна подошла, взяла его руку.
— Садись, — сказал Карл Краузе. — А я напишу тебе письмо.
Юлия Семеновна напряглась:
— Какое письмо, Карл?
— Я ведь писал тебе письма…
— Но где же они, Карл?!
— Я их про себя писал… Все семнадцать лет… Интересно, Юленька… Когда вор завязывает — он все равно остается нечист в мыслях… Я завязал с политикой… Но в мыслях остался — нечист… Успокойся, милая, я — здоров…
Юлия Семеновна мягко отпустила его руку:
— Карл… Я сделаю чаю… Хочешь?
— Да-да… Сделай… А я посижу… Попишу тебе…
«Я — добрый человек, — улыбался Карл Краузе, — но когда я вспоминаю, как мы закладывали друг друга, как мы сучились и кололись ради своей политической пайки, — мне доставляет печальное удовлетворение то, что в благодарность за наше слепое безумие, за нашу беспощадную верность он пришивал нас как бешеных собак… Жизнь прошла, другой не будет, и никто из нас, чудом оставшихся в живых, не сможет сказать — что это было… Ортодоксальные формулы оказались беспомощным детским вздором, а классовый инстинкт оказался ненасытным Молохом, требующим ежедневных человеческих жертв…»
Карл Краузе молча улыбался, а она опасливо поглядывала, на его улыбку, светлую, как в прежние времена, умершие и истлевшие в темной памяти.
— Юля, — тихо спросил Карл Краузе, — к тебе никогда не приходил такой Школиков, звали его Дмитрий Николаевич?
Юлия Семеновна быстро поставила чайник и радостно воскликнула:
— Конечно! Карл! Он приходил в сорок третьем году! Осенью! Нет! Уже зимою! Ну, конечно, зимою! Под Новый год! Такой мужественный полковник, весь в орденах! (Она говорила, торопилась говорить, будто в этом спасение.) Он принес целый мешок еды!.. Он был, кажется, начальником тыла какой-то стрелковой дивизии… Он сказал, что был с тобою… Там… Карл, я спросила, как ему удалось освободиться? Он сказал, что он — уголовник… Кончился срок заключения… И рассказывал о тебе… Я ему не верила и даже не хотела принимать его даров… Но он так обворожительно улыбался… Он сказал, что очень уважал тебя… Он был у меня минут двадцать…
Карл Краузе вздохнул:
— Это — правда… Я бы хотел разыскать его… Начальник тыла? Это, наверное, большой пост… Я рад за него… Жив ли он?..
— Я не знаю, Карл! Он больше не появлялся… Хотя, постой! Перед самой победой, когда Настя уже родила, какие-то красноармейцы притащили мешок муки и целый ящик американской тушенки! И — ничего не сказали! Мы не могли понять с Настей… Боже мой! Это, наверно, тоже — он!
— Он не мог тебе открыться… Он рисковал многим… Да и надежды тебе он не мог оставить… Коминтерновских расстреливали… Он был уверен, что я — убит… Это мой лагерный начальник…
— Как?! Он разве…
— Нет. Он был зэк… Извини — заключенный… Над нами были поставлены воры, убийцы, насильники — назывались они — социально-близкие…
— Но он не похож на убийцу!
— Юля, это — правый эсер… Он завязал после Кронштадтского мятежа и переменил фамилию… Вернее, отбросил партийную кличку. А погорел он в тридцать втором году по делу о растрате… Он служил тогда в Красноводском порту… Он — инженер… Ему дали восемь лет без поражения в правах…
— Но и на растратчика он не похож!
— Растрату ему приплели… Они построили жилой дом из недозволенных средств… Был фельетон… Дмитрия Николаевича арестовали… И этот фельетонист тоже попал к нам… Потом… В тридцать восьмом году… Дмитрий Николаевич благодарил его… Это было очень смешно.
— Карл, извини меня… Я ничего смешного не вижу…
Карл Краузе оживился:
— Юля в тридцать седьмом всех крупных портовых работников расстреляли как шпионов. Школиков, несомненно, оказался бы персидским шпионом; Красноводск рядом с Персией… Но он уже сидел как растратчик, и это был иммунитет: бытовикам не шили политику… Посадивший его в тюрьму фельетонист спас его от расстрела, сам того не желая…
14
Тесное жилище на Молчановке оказалось невыносимо тесным. Когда-то здесь помещались Юлия Семеновна, Карл Краузе, Иван, Настя, Лаура и всем хватало места.
Теперь Настя спала на кухне. Это, разумеется, угнетало Юлию Семеновну:
— Настенька, ну как же так?.. Как же так?..
Настя откликалась весело:
— Перетерпим! Дом все равно — на слом! Еще скучать будем, когда разъедемся!
— Хорошо хоть Сережа живет у себя в училище…
— Ясно — хорошо! А Карл Яковлевич нехай заявление пишет! Ему, как реабилитированному врагу народа, положена жилплощадь!
— Но он же здесь жил! (Хотела сказать — это его жилплощадь — но не посмела.)
— Кто там помнит, Юличка Семеновна? Что ж он зря мучился столько лет? Ему кабинет нужен! И — дадут! Вот увидите!
Карл Краузе жил в своем прежнем (когда это было!) кабинете. Когда он явился, Юлия Семеновна приложила ладони к щекам: перед нею стоял чужой человек. Карл Краузе понял, что никогда они не будут жить в одной комнате.
Он скучал по ней и целовал ее и ласкал в мыслях. Она виделась ему такою, какой была, когда он вышел последний раз из этого дома. Но теперь, встретившись с нею первым взглядом, Карл Краузе даже как-то странно успокоил себя тем, что она поседела, он странно успокоил себя тем, что прекрасное лицо ее одрябло. Он только теперь понял, как постарел сам. И это тоже почему-то успокоило его.
Ночью, ворочаясь на раскладушке в той части кухни, которая когда-то была отгороженной Ваничкиной комнаткой, Настя утирала слезы и думала о дядечке Карле. Может быть, была у них когда-то любовь с Юличкой Семеновной, а может быть, и не была. Кто теперь скажет? Карл Яковлевич забился у себя, Юлия Семеновна перебралась в Сережину комнату. А посередке, в проходной расположилась дочка их Лаурочка, как бы напуганная, как бы не верящая, что жива. Настя думала О дядечке Карле. Она чувствовала, что прибыл он не жить, нет. Он прибыл умирать. Однако Настя выражала свои чувства не так, а совсем другими словами: надо, чтоб ему скорее дали квартиру, скорее…
— Самое страшное — это обида, — весело сказала Лаура, возясь вилкой и ножом в своей тарелке. — Ничего не можешь. Ничего по своему желанию. И надо молчать. Ругают — молчи, шмонают — молчи, насилуют — тоже молчи…
— Как — насилуют? — встрепенулась Юлия Семеновна и выпрямилась.
— А так, — беспечно сказала Лаура, — обыкновенно…
— Были случаи? — изумленно подняла брови мать.
— Были, — жевала Лаура, — но, успокойся, это было нетипично.
— Лаура, — испуганно сказала Юлия Семеновна, — может быть, это — слухи…
— Разумеется, слухи, — кивнула ей Лаура.
Краузе помрачнел, лицо его вспыхнуло, он исподлобья пытливо посмотрел на дочь.
Лаура
