партию…
Фадеев не мог жить без веры в Кобу. В этой вере была вся его жизнь. В этой вере была его честь и его совесть. Разоблачение культа личности не ужаснуло его. Оно его сокрушило. Все, что он делал, он делал искренне и ради высшей цели. Он не мог кривить душой. Он ошибся, как ошибаются люди, преданные отвлеченной идее, которой подчинили и себя и все, что вокруг них.
Фадеев не был ручным воробьем. Дать ему по-шахтерски, чтоб не позорил партию, было нельзя. Он не мог опозорить партию. Но партия опозорила его. Фадеев пал жертвой своих иллюзий. У Шолохова иллюзий не было. Он оберегал свою удачу. Фадеев застрелился. Шолохов — юродствовал.
Чернецкий, оценивая порыв Иванова покинуть Москву, сострил мрачно:
— Братец, застрелиться можно и здесь.
Чернецкий понимал причину настроений своей сестры и ее мужа. Наталья родилась и выросла в коммунальной квартире, и месть ее за это была беспощадна. Она уже становилась хозяйкой, и все выглядело так, будто Анна загостилась в своей квартире и пора бы Ивановым уже и честь знать.
А Каблуков, сдержав патриотический порыв старого друга, вселил надежду, которая поначалу была очень и очень неясной.
Однако неожиданно Каблуков вызвал Иванова.
Говорили ни о чем: о погоде, о здоровье. Каблуков ждал кого-то, поглядывая на дверь. И дождался. Вошел усталый пожилой человек, видимо, не из комсомольских, с тяжелым портфелем, сел без почтения, сказал:
— Слушаю вас, Владимир Алексеевич…
Каблуков расцвел, загордился, посмотрел на Иванова победительно, сказал этому человеку, указывая растопыренной ладонью на старого друга:
— Вот талант, которого мы губим своим бюрократизмом!
Пожилой человек этот ответил скучно, не глядя на Иванова:
— Таланты надо беречь…
Каблуков встал:
— Иван Егорович! Спасибо, что зашли!
Иванов понял — надо уходить. Зачем звал? Для спектакля?
Он рассказал обо всем Анне.
— Может быть, они так дают квартиры? — спросила Анна.
Ни о чем другом она не могла думать.
12
Карл Краузе поднимался по лестнице медленно. Там наверху, на третьем этаже, двадцать шесть лет назад родилась Лаура. Он не знал, кто теперь живет там, в его жилище. Он шел потому, что идти было некуда.
Карла Краузе освободили еще зимою. Ему сказали, что жена его Юлия Семеновна жива и награждена орденом Красной Звезды за подвиги на Великой Отечественной войне советского народа против немецко-фашистских захватчиков. Но Карл Краузе не торопился. Он не знал, как его примет Юля, да и — примет ли. Он знал только то, что еще жив, а следовательно, ему нужно где-нибудь помещаться и что-нибудь есть. Ему заплатили деньги — целых две тысячи рублей — это была компенсация за семнадцать лет каторги, на, которую он попал, как выяснилось теперь, неправильно, по ошибке.
Он прибыл на Казанский вокзал и долго ходил по перрону, сидел в тесноте огромного душного зала, под потолком которого летали голуби. Он не знал, как быть. Бестолково шумные толпы валили на поезда, с поездов, а Карл Краузе смотрел на людей и думал, что это — воля. И они бегут куда хотят и едут куда хотят. И он, Карл Краузе, тоже может бежать куда хочет и ехать тоже.
На нем было новое, коротковатое синее пальто, которое он купил в поселке. Был на нем и синий костюм. Почему-то одежда в поселковом магазине была синего цвета.
Карл Краузе вошел в вокзальную парикмахерскую и удивился — как много людей хотят стричься именно на вокзале. Он занял очередь и как будто успокоился от того, что ждать долго. И он ждал, ленясь думать, как привык ждать часами, днями, неделями, месяцами, годами — бессмысленно и бессловесно. Впрочем, иногда он думал о том, что не только побреется, но еще сделает массаж и помоет голову. Ему становилось хорошо от этих мыслей…
Карл Краузе медленно поднимался по лестнице на третий этаж.
Узенький мальчик в черном, не детского сукна, военном мундирчике с красными погонами и красными лампасами спускался ему навстречу, прыгая со ступеньки на ступеньку, однако, увидав Карла Краузе, выпрямился и зашагал чинно, важно. Карл Краузе знал, что открыты кадетские корпуса, называемые суворовскими училищами. Но живого кадета он видел впервые.
— Здравствуй, мальчик, — тихо сказал Карл Краузе.
— Здравия желаю!
— Ты здесь живешь?
— Никак нет! Здесь живет моя мама.
— А кто твоя мама?
— Суровцева, Анастасия Романовна.
— Как-как? Анастасия? Настя? Настинька?!
Мальчик замер. Он никогда не видел, как старые, очень старые дедушки плачут. Карл Краузе держался за перила — будто вот-вот упадет, подбородок его, выбритый в вокзальной парикмахерской, трясся, из прикрытых глаз катились слезы, он хватал воздух дрожащим ртом.
— А вы кто? — испугался мальчик. — Дедушка, а вы кто?
— Сядь, — сказал Карл Краузе и опустился на ступеньку. — Сядь… Как тебя зовут?
Мальчик присел рядом:
— Сережа… Сергей Михайлович Суровцев.
Карл Краузе слабо улыбнулся, обнял мальчика:
— Сергей Михайлович… А меня зовут Карл Яковлевич…
— Я знаю, кто вы! — вскочил мальчик. — Я знаю, кто вы!
И, перелетая через ступеньки, помчался наверх.
Карл Краузе сидел, он не мог подняться, не было сил. Там, наверху, хлопнула дверь.
И вдруг оттуда, с верхней площадки раздался голос, тот самый, который Карл Краузе слышал в последний раз семнадцать лет назад:
— Дядечка Карл!
Карл Краузе через силу, держась за перила, поднял себя. Сверху летела к нему молодая женщина:
— Дядечка Карл! Дядечка Карл!
13
Карл Краузе оказался молчаливым и улыбчивым. Он улыбался улыбкою отстраненной. Юлии Семеновне порою казалось, что Карл стронулся, она гнала от себя это страшное предположение и не могла прогнать. Тихое ласковое помешательство мужа не давало ей покоя., Она вспомнила услышанные или прочитанные слова какого-то психиатра: тихое помешательство опаснее буйного — оно неизлечимо. Но все-таки успокаивалась тем, что помешательство — не буйное.
Уперев локти в подлокотники, касаясь пятью растопыренными пальцами пяти растопыренных пальцев, Карл Краузе робко смотрел на Юлию Семеновну, и она чувствовала свинцовую тяжесть этого легкого, какого-то потустороннего взгляда.
— Карл, — мягко сказала Юлия Семеновна, — принести тебе газеты?
— Нет, Юленька… Я — завязал…
Нелепое слово подтверждало предположение.
— Что ты… Завязал…
Краузе улыбался, не разнимая пальцев:
— Это — жаргон… Воры научили… Бросил воровать — завязал… Я бросил воровать, Юленька…
— Что — воровать? Карл! Милый! Ты меня пугаешь Ты все время молчишь и улыбаешься…
— Не тревожься, Юленька, — разнял, наконец, пальцы Карл Краузе, — я — здоров… А слова пускай тебя не пугают… Теперь мой лексикон полон этих слов… Я думаю, и Лаурочкин тоже… Я жил среди этих слов семнадцать лет… Завязал… Ты знаешь, мне трудно подобрать
