установилось ровное давление крови, ровным стал пульс, нормальной стала температура. Уже начал бодриться. Есть ли боли? Есть, но слабые. С ним будет нелегко: когда пройдет первый месяц, трудно будет удержать в постели. Но не нужно забегать вперед.
Как всегда перед уходом, Волков осмотрел тяжелых больных, В коридоре встретил двух посетителей Карелина — постарше и помоложе. Тот, что постарше, низкорослый, тучный, короткошеий, осторожно взял Волкова за рукав. Посетитель помладше был рослым, широкогрудым, с длинными слабыми руками.
— Скажите, Юрий Васильевич, как Карелин? — неожиданно высоким пронзительным голосом спросил посетитель постарше.
— Сейчас ему лучше, — ответил Волков. — Но он долго был в тяжелом состоянии.
— Вы так считаете? — тревожно спросил посетитель.
— Да. Был очень тяжелый инфаркт.
Долго молчали.
— Юрий Васильевич, — вдруг не сдержался посетитель постарше, и дернулось его тяжелое веко, задрожала щека, — да что же это такое, Юрий Васильевич? Ведь с кем угодно это могло случиться, но только не с Витей Карелиным. Он всегда был таким здоровым. И как же это так? Такой человек. Сделайте, прошу вас, сделайте все, что можно. Он нам нужен. Он нам необходим. Лучшего специалиста я не знаю. И какой это товарищ, Юрий Васильевич, — стараясь успокоиться, посетитель замолчал.
— Мы сделаем все, что в наших силах, — сказал Волков. — Можете не сомневаться, — он пожал руки посетителям.
Волков еще раз осмотрел Карелина — выслушал сердце, легкие, измерил давление.
— Вы действительно так много работаете? — спросил в упор.
— Нет, — улыбнулся Карелин и наморщил лоб, — слухи значительно преувеличены. Их распространяет жена. А женщины, — вы сами знаете: опоздаешь на час, а говорят, что приехал поздно ночью.
— Вы почему три года не были в отпуске? — спросил Волков сухо.
— Так получилось, — тихо и очень серьезно ответил Карелин. — Всякий раз была неотложная работа. Сдавали большую гостиницу. А сроки подпирают. Ну и давай-давай. Выложимся, ребята, потом отдохнем. На следующий год та же история повторилась с новой клиникой. А в прошлом году со спортивным залом. Так что иногда приходится много работать и мало спать. Это моя работа.
— Все это так, — остановил его Волков. — Нельзя так много работать. Нужно себя щадить. Иначе человек выходит из строя раньше времени. А он не имеет на это права.
— Что же вы прикажете нам делать? — насмешливо спросил Карелин.
— Жить!
— Не понимаю вас. Растолкуйте, пожалуйста.
— Да, жить. Да, работать. Но никогда не забывать о своем здоровье. Читать книги, слушать музыку, гулять по лесу. Вовремя отдыхать. Вовремя идти к врачу. Не ждать, пока привезут. Щадить свое здоровье. Беречь этот дар.
— А зачем это?
— Что зачем?
— Да вот так жить?
— Да затем, что человеку положено долго жить. Затем, что он не имеет права болеть инфарктом в сорок шесть лет. Это понятно, что человек пришел на землю не для развлечений, а для дела. И чем дольше он будет это дело делать, тем лучше. Есть учение о правильной, здоровой жизни. Если мы говорим человеку: не кури, не пей водку, каждый день бегай, значит, говорим не зря. Значит, это необходимо.
Волков говорил и вдруг почувствовал — да, все вопрос времени. Вся штука в этом. Не нужно закрывать глаза. Когда-нибудь и он сгорит. И может быть, сгорит раньше времени. Это может быть. И он будет лежать вот так, навзничь, распластанный, и ему будет запрещено шевелить рукой и глубоко дышать. Но Волков сделает все, что от него зависит, чтобы не лечь раньше времени.
— То, что вы говорите, скучно, — твердо сказал Карелин. Лицо его заострилось, глаза кололи из-под надбровий. — Вы уж простите меня, но это очень скучно. Согласитесь, нельзя жить без страсти. Все, что сделано на земле, сделано людьми, у которых была одна страсть, Только одна. И тут уж не станешь рассуждать: вот сделал много, вот мало, а вот в самый раз. Учить, строить, лечить — одна страсть. У меня, например, строить. И поверьте, я не смогу жить по-другому.
— Хорошо, Виктор Ильич, мы еще поговорим, — остановил его Волков.
Двадцатый день — больному нельзя много разговаривать. Ему нельзя волноваться. Это первый их разговор. И его Волков проиграл. Это не так важно. Будет еще разговор, потруднее, и его Волков должен выиграть. Обязательно должен выиграть.
— Вы должны знать, — сказал он, — что мы не разрешим вам так много работать.
— Скажите, Юрий Васильевич, но скажите, прошу вас, прямо: что будет, если я не послушаю вашего совета? — спросил Карелин.
— Я отвечу вам прямо — будет плохо. Будет второй инфаркт. Это правда.
— Скажите, сколько лет я могу протянуть, если не послушаю вас?
— Я точно не скажу. Но думаю, что больше пяти лет вы не выдержите.
— Это приговор, — сказал Карелин.
— Да, — подтвердил Волков.
Он жесток, но это необходимая жестокость. Волков должен уговорить Карелина вести правильную, здоровую жизнь, и он уговорит. Иначе Карелин погибнет. Это точно. Чудес не бывает. Это долг Волкова. Долг врача. И он уговорит.
— А если я сделаю все, как вы говорите, и буду вести тихую, осторожную жизнь, в этом случае сколько я могу протянуть?
— Бывают случаи, когда люди живут и двадцать лет после инфаркта. Такие случаи бывают. Но при правильном режиме, разумеется.
— Пять лет, говорите вы? — задумчиво спросил Карелин и повторил: — Да, пять лет!
3
Середина мая. День свободный. Отгул за прошлые перегрузки — пять дежурств в апреле, пять в мае. Бери отгул, Юра, бери выходной, дойдешь до жизни веселой. А до отпуска два месяца. А мы любим тебя, но живого, а не мумию.
В восемь часов вышел из дому с женой и сыном, — не спать же весь день, единственный выходной, а лето начинается, а солнце, а жара — скорее отдыхать! Проводил жену до метро, — она уехала в Автово, в свой проектный институт. Неспешно отвел сына в детский сад.
А теперь скорее на Петропавловку — нет времени ехать за город, жалко время терять. На Петропавловку! Как в давние студенческие дни. И хоть на день возвратить эти времена.
Расстелил одеяло, бросился на него. Так лежать всегда — неподвижно, распластанно. Дым идет от спины, стелется запах горелого мяса, но не перевернешься, таких сил нет.
Отдых! Он может быть настоящим только после стоящей работы.
С визгом, с воплями играют в волейбол, ласточкой падают на песок, ползут на животе, расстреливают мячом мирно распластанные тела.
Лето начинается. Хватай его, глотай каждой клеткой тела — короткое оно, наше северное лето. Не теряй ни минуты. Отдыхай. До завтрашней работы еще так далеко — двадцать четыре часа. Отдыхай!
Двенадцать часов. Удар пушки! Все бросились в воду. Все, все,
