так положено. Бросились счастливо, восторженно. А нарушителей за руки, за ноги, в воду их, в воду.
Потом Волков снова упал на одеяло. Стучал зубами. Подрагивая, ждал, пока его снова раздавит солнце.
Вдруг рядом упала бадминтоновая ракетка.
Поднял голову — над ним стояла девушка. Худая, смеющаяся, с мокрыми волосами.
— Сыграем! — приказала она.
— Не умею, — сказал Волков.
— Сыграем! — снова приказала девушка.
Да кто же на Петропавловке не умеет играть в бадминтон. Да все умеют. И Волков тоже.
— Шевелись, парень! — кричала девушка. — Быстрее!
Да, быстрее, еще быстрее, еще, еще. Удар слева. А теперь справа удар. И нырнуть. И на колено. И на живот. И еще удар. И еще удар. Волков задыхался. Глаза слепил пот. В правом боку кололо. Но не сдаваться. Работай, задыхайся, но не сдавайся. Да он мужчина или нет, черт побери! Бежал, падал, вскакивал, снова падал. Лицо было уже раскалено солнцем.
И в тот момент, когда Волков почувствовал, что ноги уже не держат, что сердце сейчас разорвется и упадет в Неву, девушка сдалась. Задыхаясь, она бессильно опустилась на песок.
— Ну, ты даешь! — восторженно сказала она.
— Здорово! — сказал Волков. — Ну просто здорово! — И он победно вогнал в песок черенок ракетки.
И побрел к Неве. Перевел дыхание. Сел на мокрый песок. Нет сил смотреть на сожженную Неву. Но все-таки смотришь до боли в глазах. Смотришь, чтобы навсегда задержать в себе эту минуту.
Вернулся на место, достал из портфеля детектив Агаты Кристи. Но читать не смог — буквы рябили в глазах. Какой там детектив! Какой там «Печальник кипарис»! И бросился на одеяло. И запрокинул голову. И распластался на спине.
Жить бы, жить бы так всегда. Да невозможно это. Потому что не Робинзон ты и не на острове живешь. Потому что время летит, а тебе уже двадцать восемь, и так еще мало сделано. Так мало. А ты хочешь все сделать. И все знать. И все понять. А так невозможно быстро летит время. Так невозможно быстро.
А небо глубоко, недоступно, и солнце раскаляется, и Нева обожжена солнцем.
Никогда не кончится это лето.
Никогда не кончится этот день.
4
Как дни летят! Как летит время! Третье майское дежурство. Кажется, только вчера привезли Карелина, а сегодня уже месяц прошел. Летят дни. Не успеешь раздышаться после дежурства — да когда еще следующее, оно за такими еще синими горами, — а снова дежуришь. И ежедневная работа, и вечерами занятия в библиотеке: у тебя есть научная работа, и сделать ее нужно в срок.
Вчера вечером Волков шел из библиотеки. Было безлюдно, гулок был его шаг. Вошел в Летний сад. Медленно, нехотя покидали его последние посетители. Лица их были расслаблены, сомнамбуличны. Чернели узоры решетки.
Да, летит время, месяц пролетел, и за этот месяц у Карелина было два тяжелых приступа болей. Он переносил эти боли без жалоб, без просьб сделать все, что в силах врача. Это доверие. И это мужество.
— Юрий Васильевич, не уделите ли мне несколько минут? — попросил Карелин, когда Волков вошел в палату.
Восемь часов вечера. В палате тихо. Больные ушли смотреть телевизор. В распахнутых окнах догорает закат.
— Конечно, уделю, — сказал Волков.
Карелин поднялся на локтях. Прошел месяц — давно нет синевы под глазами, лицо отдохнуло от боли.
— Я хочу поговорить о своей будущей жизни, — сказал Карелин. — Я помню наш разговор. Мы остановились на пяти годах. Так вот, исходя из теории о правильном поведении человека, хочу изменить свою жизнь.
Волков сел к нему на кровать.
— Я думаю, вы подержите меня еще месяц-полтора, так?
— Так.
— А потом выпишете на амбулаторное лечение. Через полгода друзья достанут мне путевку в кардиологический санаторий, я еще и там полечусь. А потом на полгода-год мне дадут группу инвалидности, так?
— Все так, — согласился Волков.
— И с прошлой жизнью будет покончено. Прошлое — ошибка, заблуждение. Потом мне найдут спокойную работу. Уже подыскивают. Буду, скажем, заведовать отделом технической информации. Спокойная работа. Неплохой оклад. Никто тебя не торопит. Буду себе переводить статьи. И жить. Спокойно жить, размеренно. И буду сохранять свое здоровье. Все-таки жизнь одна. Правильно я говорю?
— Конечно, правильно, — сказал Волков.
— Так и будет течь моя жизнь. Размеренно, без взрывов, до глубокой старости. А умру я так, как положено всякому биологическому существу: когда устану от жизни, когда появится инстинкт смерти.
И вдруг Волков заметил в глазах Карелина насмешливость. Мелькнула на мгновение улыбка и сразу погасла, снова взгляд стал жестким.
— Вы правы, — сказал Волков. — Вам нужно жить спокойно. Не волноваться. Соблюдать режим. Гулять по лесу. Отдыхать после работы. Слушать музыку.
— А музыка это что — бром? Или нельзя волноваться, далее слушая музыку?
— Словом, нужно жить без перегрузок. Беречь свое здоровье. Отдыхать. Жить без недосыпов.
— Это значит, что я должен отойти в сторону. Согласен. Уже отошел. Но по этой теории ведь и вы отойдете. И ваш друг. И пятый. И десятый. А я всегда считал, что мы все должны стоять рядом, локоть к локтю. И вот мы все отойдем в сторону. И на наше место попрут все, кому не лень. Любой проходимец растопчет нашу землю. Уж он-то до последнего дыха будет брать свое. Уж он-то не испугается инфаркта.
Вдруг Волков почувствовал — он проигрывает Карелину. Еще немного, и он проиграет окончательно. И тогда все зря: это лечение, работа Волкова, его жизнь — все зря. Вот лицо Карелина — рассеченный морщиной лоб, внимательные серые глаза. Глаза человека, знающего свою силу. А потом этого лица не будет. Его покроют белой простыней. И Марина Владимировна, прозектор клиники, рассечет грудь Карелина и вынет его сердце. Снимет пласт за пластом. Вот слой, и вот слой, и вот. Но не будет этого. Потому что тогда все зря. Этого не будет. Волков не проиграет Карелину. И он вдруг почувствовал злость. Не имеет права человек болеть инфарктом в сорок шесть лет. Не имеет права работать на износ. Это — преступление. И его необходимо остановить. Только тогда Волков выиграет. Взял себя в руки, подавил злость.
— Все хорошо в меру, — сказал он. — Всю жизнь вы работали без отдыха. А у вас такая же кровь и такое же сердце, как у всех людей. И это сердце может уставать. И если ему кричать «давай-давай», если сначала гостиница, потом спортзал и только потом человек, сердце долго не выдержит. Послушайте меня, Виктор Ильич. Если вы будете продолжать прежнюю жизнь, однажды ваше сердце разорвется. На работе. На улице. Одно мгновение — все. Это правда.
Да,
