все. И он постарался успокоиться. И вытянулся в кресле, подремал. Спокойное дежурство. Оно выпадает редко. Хотел почитать книгу, но раздумал и включил радио.
Пробило двенадцать. Полночь. Давно отпылало солнце. Скоро новое утро. Медленно вплывает в ночь тяжелый корабль, и лишь плещет вода за бортом, и так все спокойно в этом мире. Счастливых снов, пловцы.
И вдруг дверь распахнулась. На пороге стояла постовая сестра Нина. Лицо ее было испугано, глаза метались.
— Больной умер! — вскрикнула она.
Волков вскочил, побежал за ней.
— Где?
— Пятая палата.
— Кто?
— Карелин.
— Кто? — замер Волков.
Этого не может быть. Этого просто не может быть. Вот они, вчерашние нарушения режима. И побежал.
— Карелин, — сказала Нина. — Выбежал больной. Кричит: «Умер!» Я побежала — да.
— Сердечные! — крикнул на бегу Волков. — Адреналин в сердце. Кислород. Быстро!
Карелин был мертв. Синее заостренное лицо. Липкий холодный пот. Сердце молчит — оно мертво.
— Метазон, кордиамин внутривенно! — торопливо сказал Волков Нине.
— Сделала, — сказала она, выпрямляясь.
Пусто в груди. Сердце молчит. Это невозможно.
— Иглу. Адреналин в сердце!
Ввел. Это двадцать секунд. Лег ухом на грудь Карелина. Пусто. Молчит сердце.
— В реанимационную! — сказал отрывисто. — Анестезиолога.
И начал массаж сердца. С силой нажал на грудную клетку Карелина. И отпустил. Нажал и отпустил. Еще раз. Еще раз.
Реанимационная была напротив. Распахнули двери палаты.
— Давайте! — хрипло, одышечно сказал Волков. Сам продолжал делать массаж.
Кровать выкатили в реанимационную. Еще раз нажать на сердце. И еще. И еще. Устал. На мгновение передохнул. Вытер рукавом халата пот со лба. Руки онемели. Еще, еще, еще.
Тихо все. Сердце молчит.
— Дефибриллятор! — сказал Волков сестре Нине.
И включил аппарат. Он даст сердцу мощный электрический разряд — шесть-семь тысяч вольт. Другого выхода нет.
Подвел электроды под левую лопатку и нижний край грудины Карелина.
Посмотрел на сестру. Она нажала кнопку. Тело Карелина судорожно дернулось. Потом сразу обмякло. Снова умерло. На ленте электрокардиографа была видна прямая черта. Нет сокращений сердца — оно мертво.
Прибежал анестезиолог. Он тяжело дышал.
— Вот! — сказал Волков. — Остановка сердца. Все!
Анестезиолог перевел Карелина на управляемое дыхание. Теперь за него дышала машина.
Еще разряд. Снова судорога взорвала сердце Карелина.
Сердце молчит.
Еще разряд. На электрокардиографе прямая линия.
Еще разряд. Сердце мертво.
Что же — можно успокоиться. Большего сделать нельзя. Можно успокоиться. Не все в человеческих силах.
Еще разряд. Судорога. И вдруг прямая линия сломалась — на ней появилось одиночное сокращение. Оно очень слабо, еле заметно, но все-таки это сокращение сердца.
Разряд. Еще одиночное сокращение. И еще одно. И уже энергичное сокращение. Сердце оживает.
— Есть, — сдержанно сказал Волков.
Все переглянулись. С лиц начала сходить каменность ожидания. Лица подобрели, стали мягкими — работали не зря.
— Быстро! — сказал Волков. — Снова сердечные. Капельницу!
Сестра долго не могла найти вену. Нужно срочно вену рассекать. Но все-таки сестра в вену попала. Это же чудо, а не сестра Нина, Волков благодарно кивнул ей головой.
Тоны сердца стали более частыми и ровными.
Вдруг лицо Карелина начало оживать — сходила с него синева. Карелин начал розоветь, просох липкий смертный пот.
Медленно с лица Карелина спадала смертельная маска.
Через десять минут после первого сердцебиения Карелин начал дышать самостоятельно.
Отключили аппарат искусственного дыхания.
Теперь все пойдет привычным порядком. Это уже живой человек. А с живыми людьми Волков знает как себя вести.
Он не отходил от Карелина всю ночь. Считал пульс, измерял давление крови, слушал легкие.
Очень хотелось курить. Но отходить боялся. Отошел только утром и только тогда, когда понял, что в ближайшие десять минут неприятностей не будет, — ровные пульс и давление крови, в легких нет хрипов.
Прошел в ординаторскую, встал у окна. Началось новое зябкое утро. Солнце еще не взошло, но небо начало гореть. Волков закурил. Не было сил радоваться новому утру.
Грудью налег на подоконник, расслабил ноги. Тело избито. Сейчас бы побриться, полчаса полежать в теплой ванне и спать. Долго, долго спать. Да, подумал вдруг, тело избито, но он неплохо поработал. И даже хорошо поработал. Она чего-нибудь да стоит, эта усталость после хорошо сделанной работы.
Вдруг усмехнулся: а ведь выиграл дело. Не отступил. А мог и проиграть. Но выиграл.
Вспомнил, как оживало лицо Карелина. Так всегда — вдруг ломается маска смерти. Из темноты, из мрака медленно выступает лицо живого человека. Вот выплывает лоб, надбровья, вот подбородок, глаза. И эта минута тоже чего-нибудь стоит.
Погасил сигарету, снова пошел к Карелину. Ему было лучше: ровный пульс, хорошее давление. Добавил в капельницу сердечные средства. Сел возле Карелина на стул.
Вытянул ноги. Они дрожали. Снова почувствовал усталость. Знал: у него нет больше сил. Так всю жизнь. Из месяца в месяц. Изо дня в день. Был молодым врачом. Станешь врачом с опытом. Потом станешь старым врачом. Обязательно должен стать старым врачом. Никак иначе. А потом ты однажды умрешь. Но в этом вся штука. Когда ты умрешь, люди могут сказать, что у них был неплохой доктор. В этом вся штука. А ты был просто врачом. И всю жизнь лечил инфаркты. И твоя жизнь тебе ясна.
Первый период пройден — молодость прошла. Да, он и не заметил, как стал взрослым. Да, молодость прошла. Все ясно. И впервые Волков понял, что он стал взрослым. И понял это без страха. И поэтому за все надо платить. За Карелина, и другого человека, и третьего. За все, что есть на земле. За все надо платить. Своими жилами, животом, жизнью. И так будет всегда. Нет для него другой жизни. Другой жизни просто быть не может.
Наталья Ивасенко
„КАПУТ МОРТУУМ“
Весь август он работал с утра до вечера. И она была рядом. Может быть, ее помощь была чисто внешней — подать ту или иную краску, когда он отрывисто просил: «кобальт», «изумрудку», «кость».
Или даже когда не просил — она сама догадывалась, какую дать ему, какой не хватает на палитре.
Среди красок ей часто попадался тюбик, странное название которого ее поразило: «капут мортуум». Он ни разу не спросил эту краску, она помнила о ней только потому, что часто натыкалась на нее, тут же откидывала в сторону, но через какое-то время опять натыкалась и опять — в сторону.
Не в этом была ее помощь. Он бы и сам взял нужную краску, — важно, чтобы жена просто была рядом. И она была рядом весь август — осталась в городе, пожертвовала отпуском.
И весь август жгло солнце, и было очень душно — и днем, и особенно
