ночью. Так что ночью она просыпалась от духоты, шла на кухню, мыла лицо холодной водой, потом снова ложилась и засыпала. Он же не вставал, хотя не спал тоже, — и от духоты, но еще больше от переживаний. Время шло, а картина во многом не нравилась ему. Он боялся наступления утра, мечтал о бесконечной ночи, потому что ночью было легко — стоило закрыть глаза, как тут же он представлял свою картину иной, такой, какой она должна быть, но по утрам видел другую — еще сырую, с недостатками, видел, как еще много нужно сделать, и писал, и к вечеру уставал ужасно и — что самое страшное — понимал: работал плохо и надо все счистить. Это была его первая картина, и, возможно, поэтому давалась она ему трудно, так что за месяц он успел устать и даже потерять в себя веру. Он настолько разочаровался в себе, в своих способностях, что боялся пригласить товарища, тоже живописца, к себе домой. Он считал, что пригласить друга — это лишний раз убедиться в своей беспомощности, другое дело показывать, когда что-то получается.
В минуты особой усталости и растерянности он часами просиживал молча перед картиной, не решаясь сделать ни одного мазка, и тогда жена не знала, как ей быть: сидеть ли с ним рядом так же молча, или говорить ему о своей вере в него, в его талант, или уйти, оставить одного — она не знала, что делать, к машинально отбирала пустые тюбики — чтобы не мешались, когда он будет писать дальше. Ведь будет же он писать, вот посидит, соберется с силами и будет писать дальше. И когда снова попался ей в руки тюбик «капут мортуум», впервые, именно тогда, в ту минуту, когда муж сидел неподвижно в углу, ей вдруг стало страшно: а вдруг не справится? Она подумала об этом с удивительной серьезной ясностью и испугалась — ведь верно, если только не справится, она тут же представила, как тяжело им будет жить дальше. На долгие годы он — теперь уже не временно, а именно на долгие годы — утратит веру в себя, в свои силы, талант, и ничем она не сможет помочь ему, и любовь ее будет бессильна.
«Капут мортуум» — какое неприятное название. «Капут», При чем здесь капут? «Капут мортуум» — что это значит? Она становилась мнительной и готова была искать причину его неудач во всем, даже в этом тюбике краски с таким неприятным названием.
Тогда она все-таки настояла, чтобы он пригласил друга. И друг пришел. Он понимал, понимал интуитивно, что сейчас не помогут ни долгие рассуждения о живописи, ни ссылки на мастеров, сейчас важно поделиться своим эмоциональным состоянием. Он громко радовался отдельным удачам художника:
— Вот-вот! Так вот и надо! Видишь, видишь, как здесь светится… Ты только посмотри — вот так же все, понимаешь, все должно светиться…
Тут же он брал палитру и писал, густо накладывая краску, сбивая рисунок.
— Жи! Жи! — вот она, вот она и есть, живопись-то!.. А рисунок потом сам подправишь… Жи! Жи!
И он добился своего. Она видела, как муж тоже загорается, как ему уже хочется писать самому, и вот — он уже сам берет палитру и пишет дальше. А его друг рядом и одобрительно восклицает:
— Жи! Жи! Вот она, живопись-то, вот она!
Но на утро все было по-старому. Он с остервенением счищал вчерашнее. Она спросила:
— Зачем же ты?
— А! Все не то! Теперь и рисунка нет… И потом — такой слой — просто работать невозможно…
И теперь, подавая ему краски и наталкиваясь на «капут мортуум», она думала о ней с ненавистью. Недаром такое мрачное название — «капут мортуум», выбросить бы ее куда-нибудь подальше. Но в эту же минуту ей становилось стыдно за себя, за свою мнительность, но про себя все равно продолжала думать:
«И зачем только купил ее? Никогда раньше не было, и главное — совсем ею не пишет, тюбик совершенно полный».
Она видела все неудачи на холсте и воспринимала эти неудачи, глубоко страдая. Не находя гармонии в холсте, переставала замечать гармонию в жизни, как будто жизнь начинала распадаться, и было такие ощущение, что вокруг рушатся дома и по улице опасно ходить — все время исчезает земля под ногами.
И вдруг — когда? Когда наступила первая минута победы? Еще холст тот же, все то же, но что-то изменилось, чуть-чуть, но этого чуть-чуть хватает, чтобы поверить — справится! Напишет!
Они радовались молча. Он видел теперь ясно, что́ нужно еще сделать, и главное — ка́к это сделать, и торопился исправить… И писал теперь спокойно, стараясь не перегружать холст краской, отыскивая нужные отношения на палитре.
Она смотрела, как он работает, и радостно, почти восторженно думала:
«Господи! У него получается! Кажется, у него что-то получается! Кажется, у него что-то получается!»
Он видел, что ей нравится, как он работает, видел по тому, как она теперь сидела рядом — свободно, не сутулясь, как дышала — ровно и легко, и в глазах ее исчез испуг — не справится!
И он и она забыли все то страшное время поисков, растерянности, неуверенности, когда написанное утром нравится, а к вечеру снимается мастихином. Это время было позади, и — где оно? В чем осталось? В соскобленной краске? В грязных от масла тряпках, которыми торопливо вытирал руки и кисти? Или на холсте — свидетеле неудач и побед?
Да, теперь он справится к сроку. Успеет к выставке. Можно уверенно доводить картину до конца.
Он попросил спокойно:
— Дай мне «Капут мортуум».
Она замерла на секунду, вспомнив, с какой ненавистью совсем недавно относилась к этой краске. Подумала: какая она по цвету? Что он будет писать ею?
Он с силой выдавил из тюбика эластичную жилу.
Фиолетово-коричневая.
Уверенными мазками подправил руки у центральной женской фигуры.
И бросил кисть.
Василий Резник
ПРОЩАНИЕ
Полеты закончились.
Уехали со стоянки бензозаправщики и специальные автомобили, шмелями промчались по металлическим плитам оранжевые «Москвичи» — электростанции на колесах, неторопливо прокатил тягач с воздушными баллонами, и все это означало, что вертолеты заправлены, проверены и подготовлены к завтрашнему дню. Механики уже зачехляли их, то и дело по стоянке разносилось:
— Де-жу-у-рный!
Дежурным по стоянке был ефрейтор Иван Синев, механик с «девятки». Его машина стояла с раскрытыми капотами двигателя — готовилась к дальнему ночному перелету. Готовилась без его участия, потому что вчера Синеву был объявлен приказ о демобилизации. Вчера же он передал инструмент, оборудование и прочее хозяйство солдату-первогодку Сергею Голубеву и заступил в свой последний армейский наряд.
Сегодня он
