прибыл на стоянку с рассветом, когда вертолеты еще дремали, а сейчас был вечер, и перед Синевым прошел весь летний день, единственный, пожалуй, день, за которым он наблюдал со стороны. «Девятка» летала тоже, он следил за нею издали, придирчиво сверяя время каждого ее вылета и посадки по часам. И одновременно с соприкосновением вертолета с землей, легким и неслышным, к Синеву приходило желание действовать. Рука привычно скользила в карман, а глаза шарили вокруг, разыскивали бензозаправщик. Но вместо отвертки ноющие от ссадин пальцы нащупывали пачку сигарет, и Синев, сдвигая выцветшие брови, закуривал, зло сплевывая табачные крошки с обветренных губ.
После какого-то полета на стоянку приехал Голубев и пулей — к инструментальному ящику.
— Дюритик[1] потек! — радостно сообщил он Синеву так, словно получил награду. — Менять будем! Надо, слышь, управиться до следующего вылета.
— Сам обнаружил? — ревниво спросил Синев, подавшись вперед.
— А кто же! — беленькое, свежее лицо Сергея расплылось в улыбке от уха до уха.
— Не суетись. Дюриты вот, в уголочке. Всегда там храню…
— Ага, есть… Ну, я — к вертолету. Дай курнуть.
— Ты следи за ним, Серега. В оба глаза следи, — сказал Синев, подставляя «бычок», и Голубев сделал пару торопливых затяжек.
Автомобиль рванулся с места, и уже на ходу Голубев крикнул:
— Иван, а мы в командировку сегодня летим!
— Да что ты?
— Ага. Вечером.
«Ничего тогда… Это еще ничего, — подумал Синев, поглаживая загорелую шею. — Свидимся, раз вечером».
…Механики почти одновременно зачехлили машины, и Синев едва успевал осматривать пломбы да расписываться в приемной ведомости.
Проводив последний тягач с техническим составом, Синев вытер лоб, снял пилотку, немного постоял на прохладном ветерке и медленно пошел вдоль рядов присмиревших вертолетов, по-хозяйски присматриваясь к имуществу. «Сюрпризы» были: неубранная ветошь, небрежно брошенный баллон со сжатым газом, ведро с грязным бензином, открытый ящик с песком у противопожарного щита и прочее; а какой-то разиня оставил на расчалочном тросе комбинезон. Новенький, — значит, механик из молодых.
«А мой-то глазастый! — подумал о Голубеве Синев. — Но возни еще с ними, ох возни… Если б только комбинезон!.. Что — комбинезон?»
И он припомнил себя в ту пору, когда только осваивал обязанности механика и когда приключилась с ним неприятная история.
Было так. Оборвался красный флажок-вымпел на чехольчике приемника воздушного давления, а проще сказать, на вертолетной ноздре, что, принюхиваясь к воздуху, определяет скорость полета. Пришить красный флажок Синев забыл, и вышло плохо: без яркого вымпела чехольчик стал незаметен, не снял его перед взлетом Синев, и «девятка» вернулась.
— Поздравляю, — мрачно кивнул механику бортовой техник лейтенант Воробьев. — Вынужденная посадка на нашу голову. Попадет нам с тобой на орехи.
И попало.
Инженер, правда, не ругал Синева. Он даже не сделал ему замечания; просто собрал всех механиков и рассказал о трубке приемника давления целую поэму. Синев узнал, что десятки ученых долгие годы хлопотали над нею, они отполировали ее внутренние каналы до такой гладкости, что в сравнении с их поверхностью зеркало показалось бы плохо вспаханным полем; они вставили в эту — толщиной в палец — трубку мощную электрическую печь со спиралью, которой нет цены; они испытали эту спираль миллион раз, подбирая нужное расстояние между витками, толщину и качество ее тугоплавкой нити — все для того, чтобы в дождь, снег и даже при обледенении датчик скорости работал безотказно, потому что летчик без скорости слеп…
Синев не поднимал головы. Единственно тем утешал себя, что полет был учебным. Случись подобное при вылете на спасение людей — задержка на несколько минут обернулась бы чьей-то гибелью. Связь между кумачовым лоскутком и смертью человека, которой, по счастью, не произошло, потрясла Синева. В тот день, он наново открыл для себя старую истину: в авиации мелочей не бывает…
Сочно и басовито зарычал двигатель на «девятке», разминая стальные мышцы, и через минуту-другую несущий винт приподнял над землей тяжело загруженную машину, примеряясь — донесет ли? Вертолет висел на двухметровой высоте. Синев, расставив длинные ноги, глядел на него, сощурясь от упругой воздушной струи, пахнущей бензиновым дымком.
На «девятке» Синев работал с самого начала, и только два месяца назад вертолет почувствовал мягкие, как заячьи лапки, еще не выдубленные бензином руки Сергея Голубева. Синев знакомил новичка с норовистым характером машины и, по мере того как у паренька проклевывалась мастеровая хватка, все больше наваливал на него забот. Последние недели Синев лишь посматривал, и бортовой техник шутил:
— Ты у нас теперь вроде научного консультанта.
Нередко Голубев задавал «консультанту» хитрые вопросы, и когда ответ его не устраивал, вспыхивал спор — уже не ученика с учителем, а на равных. Воробьев мирил их: оба оказывались в чем-то правы.
— Не все истины рождаются в спорах, петухи, — посмеивался борттехник. — Многие давно записаны вот здесь.
И тыкал сбитым пальцем в нужную строчку инструкции.
Вертолет плавно опустился, рокот стих, и несущий винт, останавливаясь, зашептал, поглаживая лопастями вспугнутый воздух.
Синев круто повернулся и зашагал по ребристым плитам, наступая кирзовыми сапогами на собственную тень.
«Девятка» уходила на сутки или больше, а демобилизованные уезжали завтра, и, значит, через какой-то час он надолго, может быть навсегда, расстанется с экипажем — командиром, штурманом, лейтенантом Воробьевым и с Сережкой Голубевым, которого он все-таки кое-чему научил и к которому успел привязаться, И даже то, что Голубев последние дни ершился и не скрывал досады, когда Синев сам брал в руки инструмент, нравилось Синеву потому, что он же и внушил Сергею: как у семи нянек дитя без глазу, так и вертолету нужен один хозяин.
Завтра он распрощается со всеми друзьями. Одни останутся в полковом строю, а других поезда повезут в разные стороны, и двое суток спустя он, Иван Синев, приедет домой. Он сойдет на небольшой станции, закурит, подождет, пока скроется за поворотом последний вагон, и тогда уж пойдет по знакомому проселку. Пыльным он будет или взмочаленным сентябрьскими дождями, Синев все равно потопает пешком, и хотя на плечах еще будут погоны, — по осенней земле будет идти уже не ефрейтор, а агроном, человек самой мирной и самой важной профессии, как говорил дед, заменивший Ивану отца.
Задолго до демобилизации Синев думал об этом дне: он рисовал его в подробностях: последнее время жил в каком-то непрерывном душевном зуде, представляя свое возвращение домой.
Но вот день почти наступил, Синев и телеграмму дал деду, что завтра выезжает, а настроение было прескверное.
Он медленно шел по металлическим плитам, покрывавшим стоянку; плиты чуть прогибались, и под ними скрежетал гравий. Казалось, то земля царапала снизу железный панцирь, желая сбросить его, чтобы вдоволь надышаться сентябрем,
