чтобы открыться ветру, который бросил бы на нее семена ромашки, осота, крестовника, конского щавеля, чертополоха, наконец! — она приютила бы их до весны, а там погнала бы вверх, вверх стрельчатые ростки… Уже три года земля отделена от дождя, воздуха, неба и всего живого железными плитами.
Синев отчетливо помнил тот день, когда они — солдаты, механики, летчики — впервые пришли сюда, на поле, глазевшее на них цветами, разделись до пояса и застучали топорами, ставя палатки. Они содрали бульдозерами уютные холмики, засыпали гравием и песком рыхлую почву, стальными ковшами прорыли глубокие шрамы дренажных канав. Капли их пота падали в обнаженную парующую землю, — и то был последний дождь, который узнала земля, перед тем как ее заковали в железную чешую. Тяжелые плиты соединились друг с дружкой десятками зубьев, зубья плохо заходили в гнезда, и над полем стоял звон и грохот кувалд. Птицы в отчаянии метались над солдатами, а они выпрямляли загоревшие пыльные спины, прислушивались к их голосам и бормотали: «Вот здорово!»
До заморозков механики жили в палатках, и однажды утром Синев выскочил из палатки, стуча зубами от холода, и увидел чудо. Все железное поле было покрыто тончайшей пленкой изморози; белая, гладкая, как стол, широкая полоса чистейшего снега простиралась до ближнего лесочка, горячего от красных и желтых листьев. Справа на черной земле, будто вспаханной под зябь, белели аккуратные квадраты взлетно-посадочных площадок, а слева, за дренажными канавами, зеленела трава. И все вокруг — светлое небо, рыжий лес, веселая трава и сверкающий на железных плитах снег — было чертовски красиво.
В то утро Синев почувствовал себя хозяином этой преображенной земли. И не потому только, что трудился над ней, а еще и потому, что неподалеку, — казалось, рукой подать, — алела на солнце скалистая вершина хребта, на которой снег не таял и летом; то была чужая сторона, и у подножия хребта пролегала граница…
Синев взглянул на вершину; холодная снеговая шапка, подсиненная предвечерьем, колола небо белым штыком. Синев поправил ремень автомата, вышел на центральную линию и несколько минут постоял там, всматриваясь в вершину. Всякий раз, когда он видел этот приподнятый к небу кусок чужой земли, в душе возникало то особое чувство, которое приходит по сигналу боевой тревоги.
Выходил ли он из столовой, подметал ли стоянку, осматривал ли несущий винт, сидел ли в курилке — стоило взглянуть на вершину, как знакомое чувство сжимало душу и отпускало не скоро. Незаметно он настолько привык к нему, что в дальних командировках даже скучал, не видя горы.
И Синев даже вздрогнул, представив себе, что скоро — завтра — он будет преспокойно смотреть из вагона на мирный лес, на поляны, на кирпичные домики путевых обходчиков, на круговорот полей, уставших от лета, — на все, что будет виднеться за окном, он будет смотреть как обычный пассажир обычного поезда дальнего следования и будет думать не о вертолете, а о том, как скоротать время. Возможно, он даже сыграет в подкидного — когда-то он здорово играл, — а то и выпьет рюмочку-другую в полное удовольствие, и никто, даже патруль, его за это не осудит, потому что демобилизованный в пути следования — человек особый: к нему снисходительны и военные и гражданские власти… Да, с завтрашнего дня его уже не заденет тревога, дежурный по части не вызовет его ночью на стоянку к срочному вылету, не будет привычной команды «подъем». Будет лишь последнее прощальное построение, после которого начнется иная жизнь.
К «девятке» подкатил штабной «газик», забрал экипаж и подъехал к Синеву.
— Ты ужинал, Иван? — спросил Воробьев, высовываясь из кабины широким плечом.
— Да.
— Не сменишься, пока вернемся?
— Нет.
— Не повезло, понимаешь. Думали тебя завтра проводить по-человечески, а тут вылет. Ленка гуся купила — жи-ирнющего… Чепуха получилась…
В экипаже только Воробьев был женат. Давно — третий месяц пошел. На свадьбу принес им Синев хромированную кочергу с наборной ручкой. Со значением был увесистый подарочек.
— Кто ж знал… Выходит, я вас провожать буду. Машина в порядке?
— Нормально. Погода — тоже. Поужинаем, захватим документацию — летим.
Воробьев пожевал губами, собираясь еще что-то сказать, но промолчал, а только кивнул.
«Газик» уехал.
Синев остался один.
Это был тот момент, которого он ждал и ради которого он, собственно, и пошел в наряд дежурным по стоянке.
Синев торопливо, почти бегом приблизился к «девятке».
— Здравствуй, лягушонок, — сказал он, и вертолет подмигнул ему выпуклыми иллюминаторами. Из боковых створок маслорадиатора, напоминающих жабры, выходил нагретый воздух, казалось — вертолет дышал. Синев приник лбом к теплому алюминиевому капоту двигателя и немного постоял так, прислушиваясь к легким потрескиваниям и шорохам. Это остывал после пробы мотор: каждая из двух тысяч лошадиных сил сейчас устраивалась на короткий отдых перед длинной дорогой.
Синев открыл глаза и увидел царапину. Она была хорошо закрашена, так хорошо, что даже сам Синев не различал ее с метрового расстояния. Появилась она давным-давно, эта первая отметина и первый грех Синева.
…В то утро, когда он увидел снег в зеленой траве и почувствовал себя хозяином земли, на станцию прибыл эшелон с вертолетами. Теперь сутки разделились на две части: бо́льшую отдавали вертолетам, меньшую — строительству землянок. Трава пожухла, ее скоро засы́пало снегом, потом южный ветер принес колючие дожди; на сапоги налипали пуды грязи; одежда не просыхала; ржавая вода стекала в ямы, вырытые в центре каждой землянки. Под технические помещения, склады и учебные классы приспособили фанерные ящики из-под вертолетов. Сизые от холода, в чирьях, офицеры и солдаты смотрели на доску, где инженер рисовал силы, действующие на лопасти несущего винта. Гибкая, сделанная из стали и дерева, оклеенная полотном и тонкой фанерой лопасть, прогибавшаяся почти до земли от собственного веса, выдерживала в полете стотонную центробежную силу — считай, добрая дюжина тракторов вырывала ее из шарниров!
Разрушение лопасти означало катастрофу.
Спасти вертолет мог только Синев. Это казалось просто: надо смазывать шарниры, ухаживать за лопастями…
После теоретической подготовки наступил великий день — первый лётный день в полку…
Поглаживая пальцами царапину, Синев оглянулся на вышку командно-диспетчерского пункта, сверкающую стеклянным верхним этажом, а нижние окна скрывались деревьями садика. Тогда не было ни вышки, ни садика, ни гравийной дорожки, обсаженной топольками, а командир полка руководил полетами из наспех застекленного вертолетного ящика. На наружной фанерной стенке был приколот лист ватмана с надписью: «Даешь полеты!»
Ни кумача, ни красочных плакатов, ни пламенных речей. Сырая, противная выдалась погода, бензозаправщики буксовали, переезжая от одной посадочной площадки к другой, с натужным воем всползали на металлические плиты, разбрасывая жирные комья. Летчики шли к вертолетам по размокшему сытому чернозему, перед входом старательно очищали обувь, но
