в спальный мешок.
Когда они вернулись к своим делам, Синев высвободил одно плечо, другое — полюбовался погонами штурмана; на каждом — по две звездочки. «Это тебе не значок», — подумал Синев и подмигнул спасенному солдату. Но солдат еще не очнулся от морского путешествия и смотрел куда-то перед собой, чуть шевеля спекшимися губами…
В ту весну они летали каждый день. Возили грузы в совхозы, отрезанные паводком от города, спасали рыбаков, доставляли врачей и больных.
Синев считал, что эти «гражданские» дела отрывают их от главного; порой машина уходила не в учебно-боевой полет, а куда звала ее беда. Часто поднимались и в нелетный день, и тогда осматривать машину приходилось вечером; не раз чинили ее до поздней ночи, а утром — снова на полеты.
— Да что мы, скорая помощь? — однажды возмутился Синев. — У нас своих забот по горло.
— А те — чьи? — отозвался Воробьев. — О тебе, понимаешь, в газете, командир, понимаешь, благодарности…
— Да при чем тут! — шмыгнул Синев простуженные носом.
— Нет, что говорит солдат, когда начальник его благодарит?
— Служу Советскому Союзу.
— Точно! Вот и мы служим… Союзу — это значит людям. Не пространству же… Главнее заботы нету, Иван.
Сошел снег, растаяли льды, и подсохла грязь вблизи посадочных площадок. Вертолеты взлетали в клубах рыжей пыли. Она оседала на шарниры, вгрызалась в подшипники, опасно забивала чувствительные жиклеры. Однажды после полетов Воробьев снял фильтр гидросистемы и выругался, длинно, громко, забористо. Синев встревоженно выглянул из грузовой кабины.
— А, ты здесь… кхм… — кашлянул борттехник. — Дело неважнец, Иван… Какое, говоришь, кино в клубе?
— «Председатель»… Первая серия.
— Будет нам с тобою кино: гидросистему промывать. Как раз до отбоя.
Не только они задержались допоздна — и на других машинах сердито звенели гаечные ключи. Сладковатый аромат гидромасла пропитал неподвижный воздух. По цвету масло напоминало кровь, и дорогое было, как кровь, и служило оно вертолету кровью: пульсировало в жилах, соединяющих руки летчика с несущим винтом, омывало внутренности точнейших автоматов системы управления — и малая пылинка могла причинить в полете непоправимый вред.
На фильтрах была пыль, вертолетам потребовалось срочное переливание крови.
Инженер, осунувшийся за последние дни, сам руководил сложной операцией. Когда он расписывался в формуляре «девятки», Синев сказал:
— Между площадками травой надо засеять, и пыль пропадет.
— Это, брат, ясно… Теоретически. А практически — нет семян, одни бумаги. Исходящие и входящие. Нет пырея! Сорняк, дрянь! Нету!
— И другую можно: почва богатая.
— Не трави душу, Синев. И вообще… В аэродромном управлении люди с авторитетом… «Богатая!»
Молчавший до этого момента Воробьев набычился и угрюмо бросил:
— Синев — агроном, товарищ капитан.
— Помощник агронома, — уточнил Синев.
— Хм… Запамятовал… Тут мать родную забудешь.
На следующее утро Синева пригласил командир полка. Разговор был недолгий. На вертолете, как какой-нибудь генерал, Синев облетел совхозы, и нигде не встретил отказа; и даже сеялку дали, хотя была весенняя страда.
Скоро вокруг площадок зазеленело, зацвело разнотравье. Пыль исчезла.
А летом были учения, учения, учения…
Синев взглянул на часы, — экипаж вот-вот должен вернуться.
Часы были старенькие, с разбитым стеклом, истертым поцарапанным корпусом. Он похлопал рукой по широкой лопасти и, удерживаясь за скобы, ловко соскользнул с вертолета.
— Измордовал ты нас, головастик.
Вертолет обиженно промолчал.
— А ведь еще целый год был! Осень, зима, весна, лето… — бормотал Синев, обходя вокруг машины. Задняя опорная пята чуть поржавела, и ее следовало подкрасить. У хвостового редуктора натекла черная капля смазки, Синев протер ее ладонью.
И подумалось: есть ли на «девятке» такой кусочек, такой винтик, которого не коснулись бы его пальцы? На который бы он не подышал?
— Ты не забывай меня, железка, — Синев тронул антенный трос, и он басовито загудел.
— А звездочки-то не нам с тобой… Зачем? Тебе самолеты сбивать не придется, а я… домой поеду. Техникум есть, а будет время — закончу сельскохозяйственный. Дед-то у меня, знаешь, старый. Совсем старичок.
Синев взглянул на чужую скалу, что темным ножом упиралась в мирное небо, и после раздумья, добавил:
— Буду ефрейтор запаса. Звучит?
Ветер бросил на стоянку осенние листья, один, резной, еще не высохший, припечатался к куртке. Синев взял его, усмехнулся и спрятал в карман. Потом вынул бумажник и вложил лист в записную книжку.
— Ты длинные концы проволоки оставляешь, — сказал Синев Голубеву. — Гайку контрить надо точка в точку.
— Ладно, — Голубев уже его не слушал. Он торопливо снимал чехольчики с датчика воздушной скорости, относил в сторону колодки-упоры, суетился у ящика.
— Пяту закрась…
К Синеву подошел Воробьев, за ним командир и штурман.
— Закурим, Иван?
Пачка сигарет тонула в большой ручище борттехника.
— Так вылет же.
Отошли в сторону. Давил плечо Синеву ремень автомата, будто стопудовый, горбил спину.
— Ты говорил, к деду поедешь… Не передумал?
— Железно. К деду… К земле.
— Счастливо, Ваня.
— Иван… Подарок тебе. Держи!
— Спасибо… — Синев деревянными руками спрятал коробочку. — Спасибо.
…Рявкнул на весь аэродром мощный динамик, требуя взлета. Засветился огнями вертолет, звонко стрельнули дымом выхлопные патрубки, и пошел, пошел размашистыми кругами несущий винт, сияя ограничительными белыми огнями на лопастях. Голубев, как положено, стоял на земле впереди и слева, у огнетушителя, Синев подбежал к нему, весь нараспашку, обнял.
— Я постою, Сережа. Последний раз… Садись!
И крикнул вдогонку:
— Желаю тебе!..
Несущий винт набирал разгон; вертолет закачался с боку на бок, обдувая разгоряченное лицо Синева ласковым вихрем, а он ловил ноздрями воздух, которым дышал вертолет и, не отрывая глаз, смотрел на его крутые бока, на длинную хвостовую балку, на огни, отраженные иллюминаторами, на открытую кабину, где сидели летчики и стоял борттехник, — и ему казалось, что то не кабина открыта, а душа вертолета распахнулась ему навстречу.
Командир запросил по радио разрешение взлетать и требовательно взглянул на Синева.
Механик привычно посмотрел, убраны ли колодки, не появилась ли течь, сняты ли все чехлы, не открылся ли случайно какой-нибудь лючок, — и приложил руку к головному убору.
Так было всегда. Последнее «добро» на взлет дает не маршал, не инженер, не другой какой чин — его дает механик.
И, получив это последнее благословение земли, вертолет взмыл в вечернее небо…
Синев поставил на место огнетушитель, и пошел в обход стоянки. Рокот вертолета все удалялся, слабел, и теперь его заглушало ворчание земли под плитами.
— Терпи, — шепнул ей Синев. — Ты служишь еще…
Он включил прожекторы — стоянка была пуста и спокойна; от караульного помещения шли часовые с разводящим.
— Ты служишь еще, — повторил Синев, — а мне идет смена.
Он вынул из планшета старую ведомость, чтобы сдать ее в штаб, и ощутил в кармане нечто постороннее. «Подарок!» — вспомнил он.
То были часы. Командирские часы
