россыпь консервных банок.
— Лошадь! — вскрикнул Кирилл.
Санька с размаху ударил его по шее, придерживая, чтобы не упал:
— Убью, зануда!
Притихший Кирилл смотрел и не верил глазам. По тропе, где они только что отдыхали, неслышно спускалась к реке белая, как облако, лошадь. Это она хрустела в тайге сучьями, а на открытом берегу, усыпанном колючим щебнем, будто по воздуху плыла, аккуратно подымая копыта. Она так захватывала внимание, что стоило труда рассмотреть за ее сверкающим крупом низенького старичка в блеклой, под цвет тайги, телогрейке и выгоревших до белизны штанах. Он подвел лошадь к омуту танцующих звезд и что-то сказал ей. Лошадь послушно вытянула шею, глянула в подвижное кривое зеркало и стала пить. Поднимая голову к солнцу, она роняла в воду кварцевые капли. Старик оглаживал беспокойные бока ее, отгоняя паутов.
— Как пить хочется, — вздохнул Кирилл.
— Врешь, тебе хочется, чтобы погладили, — съязвил Санька.
— И вымыться…
Саньку тоже растрогал вид жилья. Ему больше не хотелось дразниться. Он мирно напомнил:
— Третьего дня в бане были.
— Нет, какая это баня! Я в эту хочу — чтобы одному на просторе помыться, чтобы никто на тебя не плескал и мочалку не воровал… Как в ванне, а, Саня?
— Я в ванне раз мылся в больнице, мне не понравилось.
— А у нас на Лиговке…
Кирилл замолчал, задумался. Только теперь он окончательно понял, в какую страшную историю втравил его Санька. Вместо того чтобы потерпеть какой-то год, бегай теперь всю жизнь по Союзу, скрывайся и не вздумай домой показаться: там-то тебя и ждут… Не видать ему больше ни Лиговки, ни Обводного, ни распроклятой Европейской гостиницы, где на беду себе научился он переводить любую валюту в рубли.
— Гад ты, Санька! — крикнул Кирилл отчаянно и ударил кулаком по глыбе. Кулак заболел.
Санька продолжительно посмотрел на него и спросил:
— Сосунок. Чего ты раньше думал?
— Если бы я раньше думал! — с тоской протянул Кирилл.
— Ну, заныл. Слушай, а может, нам шлепнуть старичка?
Кирилл отодвинулся к краю останца:
— Ты чего говоришь?
— Жрать мы должны или нет?
— Ну уж… Украсть в крайнем случае.
— Укради, — он милицию из района вызовет, на след наведет. Он тут всю тайгу насквозь знает.
— Нет, Саня, ты, наверное, пошутил насчет этого… А, пошутил, Саня?
— Ладно, пошутил. Еще денек-два так пошутим и копыта отбросим. Разве что друг друга сожрать?
— А?
— Чего ты все вздрагиваешь? А между прочим, раньше урки в побег втроем ходили. Двое бегут, третьего на закуску. И никто не знает, кого точно. Называлось — «побег с теленком».
— Ты откуда это знаешь?
— Слыхал, — буркнул Санька неохотно, как всегда, если приходилось признаваться, что рассказанная страсть не с ним случалась, а с другими. Всегда ему хотелось страшней казаться, чем был он на самом деле, и это временами томило его, как иных томит затяжное безденежье.
— А если просто зайти? — предложил Кирилл. — По-хорошему попросить.
— По-хорошему мне еще никто не давал…
— Саня, а ты посмотри, как он лошадь оглаживает, — сразу видно, добрый. Может, выйти?
— Закройся ты, выходец! Хошь — иди! Но если влипнешь…
— Нет, теперь уж я не хочу влипать.
— Тогда молчи. Дай подумать. Значит, имея еды дня хотя бы на три, мы куда уйдем?
Солнце потянулось к закату. Прощально зардели поднявшиеся навстречу ему протуберанцы дождевых облаков. Ночь обещала быть сырой и холодной. Кирилл вспомнил свои нары в бараке, Санька, кося злым глазом на горячечный закат, мечтал о незаметной краже.
— Пришить старика, и концы в воду, — снова забормотал он. — Избу оставим в порядке, тело в подпол спрячем, люди придут, скажут: сено ушел косить старичок…
— Перестань, — попросил Кирилл.
Санька, устав от мыслимой своей жестокости, охотно замолчал. Сглотнув голодную слюну, решил:
— Айда спать. Может, удастся покимарить, пока тепло. А утром еще подумаем.
Они сползли с останца и стали искать место для ночлега. Ходили тихо, ставя ноги между хрупкими сучьями и боясь шуршать прошлогодним листом. Набрели на полянку, богатую зеленой голубикой.
Наконец на склоне сухого распадка нашли развесистую ель, нарвали мха, устроили постели. Не снимая сапог, забыв о горящих от долгого бега подошвах, упали в мягкое, теплое. Через минуту оба спали, словно провалившись в глубокий шурф.
А где-то далеко догорал лесной пожар и команда из пяти солдат без особой веры и старания искала их тела.
Когда стемнело, закапал дождь. Санька вытеснил Кирилла из-под елки — привычка у него была такая, толкаться во сне. Ворот у Кирилла намок, струйки побежали по позвоночнику. Кирилл проснулся, тоска, раскаянье и злость на Саньку снова поднялись и забродили в нем, — он заворочался и вроде бы нечаянно откатил Саньку в сторону, со своего законного места под елкой. Тот пообещал, не просыпаясь:
— Убью.
Кирилл молча устроился на Санькином месте, прижался к его сухой спине и уснул. Снились ему почему-то ванна и страшный, неожиданный плач отца в день суда.
На рассвете Кирилл проснулся от кашля. Он зажал рот рукой — показалось ему, будто кашель гремит на всю тайгу. Его бил озноб. Он все крепче прижимался к Санькиной жесткой и почему-то шершавой спине. Ненадолго ему удавалось согреться, он задремывал, и тогда ему ясно представлялось, как солдаты с собаками ищут их, как верещат где-то в районе и области служебные телефоны, как объявляется всесоюзный розыск. Всесоюзный розыск во сне имел вид тонкой капроновой сетки, покрывшей всю землю. Ячеи у сетки холодные и тугие, как мокрый воротник.
Когда Кирилл замерз и проснулся окончательно, он понял, почему у Саньки такая жесткая спина: все утро он прижимался к стволу елки. Над елкой висела тяжелая, как ком сырого теста, дождевая туча. Сквозная крыша над головой исходила слезами.
Санька исчез.
2
В налаженном хозяйстве деда Санька разобрался сразу, но не потому, что был опытным вором, а потому, что примерно о таком мечталось ему в минуты тоски или усталости от сложных и недобрых отношений с людьми. Родом Санька был коренной сибиряк.
В ближнем углу вырубки стоял жилой хатон. Он был немного задвинут в глубь леса, и оттого даже в пасмурную погоду на нем лежали сетчатые легкие тени. Стоячие бревна наклонных стен его за долгие годы приобрели мягкий блеск дорогой светлой полировки. Санька положил ладонь на теплое бревно, и она перестала дрожать. Он подержал так руку, расслабился, подумал ни о чем… Потом встряхнулся и стал пробираться к погребу.
Над погребом тоже был старый сруб. Стены его были так же наклонены, отчего дверь захлопывалась сама, будто у звериной ловушки. Подумав, Санька в погреб не
