полез, боясь напакостить в темноте, набить банок-склянок, оставить след. Если уж в доме нет ничего, тогда… Он вытер ноги о траву и вошел в хатон.
Полчаса назад он проследил, как старик с собакой спозаранку отправился вверх по речке со снастями на рыбалку. Однако полной уверенности в том, что дед живет один, не было. Санька постоял в дверях, задержав дыхание вместе с избяным, хлебным запахом, послушал, от напряжения вздрагивая ушами, и только тогда тронул внутреннюю дверь. Она растворилась тихо на кожаных мягких петлях и так же тихо закрылась за Санькой. Впервые за два года он оказался в отдельном человеческом жилье.
В первую минуту Санька даже не знал, на что глядеть. Поглядел на тусклые доски икон в зеленоватых медных окладах, отвернулся. Осмотрел стол из горбыля, скамейки, полки с посудой. Узрел в другом, противоположном иконам, углу самогонный аппарат. Покачал головой: ай-ай-ай!.. На нары с лохматым одеялом и медвежьей подстилкой даже смотреть не стал. Соскучился.
Соскучился — и на самом видном месте усмотрел хлеб.
Круглый хлеб лежал посреди стола, усыпанного крошками, рядом с солонкой и тарелкой из-под щей. В ней остались два листика сушеной капусты. Санька потрогал хлеб, и хлеб прогнулся под его грубым черным пальцем. Ему ни с того ни с сего стало стыдно трогать чужой хлеб немытой рукой. Он смел со стола крошки и слизнул их с ладони. Потом съел оба коричневых, горьковатых капустных листика. И лишь когда разбуженный голод его разыгрался отчаянно, он выхватил нож и тонко, как бритвой, откромсал от буханки первый ломтик. Затем еще и еще раз откромсал, стараясь, чтобы хоть с виду кусок не убывал, сохранял прежние пропорции. Попутно он соображал, что в погреб все равно придется лезть.
На пятом куске он остановился, удержал себя, попятился к двери. Дверь так же бесшумно выпустила его. В сенях он поднял голову и заметил под потолком связку сушеной рыбы.
Сухих как щепка, крупных засоленных хариусов было штук тридцать. Они висели, цепляясь верхними губами за крючки, — в таком виде дед их, наверное, и вялил на солнце, а теперь спрятал от дождя. Санька снял десяток — связка не убавилась. Он добавил еще двух и вылез из хатона совсем.
Пока Санька ковырялся в избе, с запада приползла новая туча и потекла, как дырявый сапог. В такую погоду даже в колонии, случалось, актировали день. И задумался Санька о тепле, о крыше, о стариковском хатоне: как тихо, без суеты и злобы, живет здесь старик с лошадью и собакой, и никто не трогает его, и он не цепляется ни к кому, и даже украсть нечего у него, а ему на это наплевать. Он другим чем-то, а не барахлом живет, только непонятно чем. Вот — иконы у него, может, он боговерующий? Не просто боговерующий, а как следует, вроде сектантов…
«Дак лазить мне в погреб?» — спросил сам себя Санька и решил, что слазить придется, на десяти рыбах далеко не уйдешь. В погребе консервы могут быть, крупа. Каши с тушенкой Санька съел бы сейчас мисок пять.
Он бросил на траву рыбу — хариусы упали с костяным стуком — и полез в погреб.
Ступеньки лестницы обледенели от подземной мерзлоты, а на стенках нащупывался лед. Санька нашел ногой свободное место на дне, присел и стал шарить вокруг.
Первым он нашарил круг сухой прессованной капусты. От него дед уже отломил кусок, — наверное, на те самые щи. Дальше стоял ящик с вермишелью и сухой картошкой. Санька наложил за пазуху сначала вермишели, а когда некуда стало класть, добавил картошки. Вермишель хрустела и кололась.
Он пошарил еще и наткнулся на стеклянную банку. Долго вертел ее, пока не догадался понюхать. Из-под крышки тонко потянуло огуречным рассолом.
Огурцы на севере великая редкость и радость, особенно в Санькином бывшем положении. И хотя овощь эта не слишком витаминная — в кислой капусте, говорят, витаминов больше, — нет для северного человека запаха слаще, чем огуречный. Лучше всего, конечно, свежий огурец, но от соленого тоже голова кружится. Санька как взялся за банку, как понюхал, так больше и не отпускал.
Свободной рукой он, правда, еще вокруг полазил, но больше в погребе ничего не было. Главное — банка оказалась единственной. Санька, забыв осторожность, твердо решил увести ее.
А стояла вокруг ледяная тьма и подземная глухая тишина. В такой тишине слышит человек одного себя: как сердце у него стучит, как урчит в пустом животе, и другое, совсем тихое, тайное про себя самого слышит он. Наверху, на шумной воле многое сбивает его с толку, отвлекает от себя. Беден человек минутами тихого одиночества, зато и приходят ему на ум в такие минуты интересные и неожиданные мысли.
Сейчас почему-то вспомнилось Саньке не идущее к делу — самогонный дедов аппарат. Вот нагонит дед отравы, думал он, припрячет в подпол, к празднику, в праздник вытащит на стол, ухи наварит, рыбы нажарит, хлеба свежего напечет и накромсает толстыми ломтями. Сядет сам с собой, полстакана нальет, зажмурится. Рядом рыжий пес сидит — друг-приятель. Дед скажет ему что-нибудь подходящее к празднику и выпьет. Потом — шасть-шасть рукой по столу: чем закусить? А вот они, огурчики! Вот они, последняя радость стариковская! И — остатками зубов да задубелыми деснами — хруп-хруп! Пес морду вытянет, поинтересуется, что хозяин ест. Дед даст нюхнуть ему самогону, огурчика отрежет — пес мордой закрутит, обидится…
Санька посидел в темноте, помечтал, потом поставил на место стеклянную банку, отлепил от нее пальцы и полез наверх.
Наверху светло, тепло — даже дождик после ледяных стен горячим кажется. Придерживая рубаху с вермишелью, нагнулся Санька за рыбой и услышал за спиной:
— Гр-р!
Звериный голос не испугал его — он только человеческого окрика боялся. Разогнувшись медленно, он скосил глаз назад и увидел пса — рыжеватую, не самых чистых кровей, лайку. Гордо подняв остромордую головку и выгнув точеную спину, она тихо рычала на Саньку, словно выговор делала.
— Но! — возразил Санька, улыбаясь. — Разоралась за полкило вермишели. Хошь рыбки, дурочка?
Рыбки лайка не хотела. Пока она отказывалась, Санька оглядел вырубку. Хозяина не было — очевидно, собака прибежала раньше. С хозяином она бы сейчас такой хай подняла…
— Кончай, — сказал он и снова потянулся за рыбой.
— Р-р-р! — заругалась лайка.
— Ладно, я же по-человечески, — Санька медленно пошел за погреб, подтягиваясь к еловым зарослям. — Пошли, пожрем за компанию.
Лайка побежала следом. Очутившись в лесу, она перестала рычать, а когда Санька, присев на пенек, стал рвать зубами хариуса, согласно вильнула хвостом, показывая, что не возражает, хотя рыба и хозяйская.
«Непонятно, — подумал Санька. —
