все же грязь попадала и в кабины. Она была всюду — на шлангах заправщиков, на колесах, на подножках шасси, на лицах, светившихся праздником. Чтобы случайная песчинка не попала в бензиновый бак, Синев протирал рыльце заправочного пистолета носовым платком — полагавшиеся для этой цели салфетки еще не поступили на склад.
После полетов Синев начал осмотр.
Широкая десятиметровая лопасть чутко вздрагивала от малейшего прикосновения, дразня Синева, растерявшегося перед необъятностью задачи, на одной лишь узенькой передней кромке лопасти насчитывались сотни деталей и отверстий антиобледенительной системы, которые механику следовало осмотреть или прочистить. А обшивка? А нервюры? А шарниры?
Стемнело, когда Синев, наконец, спустился вниз на твердую землю. Тут и поскользнулся — отверткой царапнул обшивку.
Лейтенант Воробьев помог ему подняться.
— Устал?
— Никак нет, — соврал Синев.
— А я, брат, натягался. В голове шумит… Ничего, царапина — даже отлично! Память останется. Все-таки день сегодня…
Пожевал губами и не договорил. Стоял лицом к аэродрому, но ничего уже не просматривалось в ноябрьской ночи. Молчал и Синев. И на короткую, запомнившуюся минутку застыли офицер и солдат, техник и механик, — оба взъерошенные, проголодавшиеся, в одинаковых брезентовых куртках, а над ними дрожала, дрожала, дрожала гибкая лопасть, и вдруг обрызгала дождевыми каплями, напомнила: пора зачехлять.
В день, когда полк начал летать, Синев понял: большие дела начинаются просто…
Синев постучал по капотам, проверяя, надежно ли закрыты, и затем поднялся наверх, к втулке несущего винта.
Главнейшими деталями втулки были полторы тысячи невесомых крохотных иголочек подшипников в суставах тех самых шарниров. Однажды Синеву приснилось, что его подушка набита не сеном, а этими вот иголочками; он проснулся и подумал: к чему бы? В землянке было тихо. Фиолетовая ночная лампа мерцала в спертом воздухе, отражаясь в крупных каплях на потолке. Одна сорвалась вниз, как звезда, прошив фиолетовую ночь искристой иголкой. Комсомолец Синев не верил ни в черта, ни в бога, но авиационный механик и агроном Синев был чуточку, самую малость, суеверен, и оба Синевых решили, что сон не зря. Утром он обнаружил, что за ночь масло из одного шарнира вытекло. Лейтенант Воробьев объявил Синеву благодарность. То было первое спасибо, которое передал Синеву вертолет.
Синев встал на верхушке вертолета в полный рост. Отсюда стоянка была как на ладони — пост лучше не надо. Солнце скатилось за горизонт, прикрывшись розовым одеялом; к стоянке уже подкрадывались прозрачные сумерки. На лицо мягко пристала паутинка бабьего лета, он смахнул ее шершавой ладонью и полной грудью вдохнул чистый, с горчинкой сентябрьский воздух. Все было спокойно кругом, и шорох листьев, перекатываемых по железным плитам несильным ветром, делал царившее вокруг безмолвие по-деревенски уютным. Сухие листья веселыми веснушками усеяли стоянку, но возле «девятки» их не было: при опробовании несущего винта унесло воздушным вихрем.
— Пузатый ветряк!.. — пробормотал Синев, присаживаясь на стальной корпус втулки.
Вихрь был постоянным спутником вертолета.
Он был другом, когда поддерживал машину на посадке воздушной подушкой; благодаря ему вертолет приземлялся даже с выключенным двигателем.
Но порой он становился врагом.
Как-то на долгом маршруте их прижал снежный заряд. Летели над лесом, и командир едва нашел «пятачок» для посадки. Снег заставил ждать несколько часов, и экипаж обедал промороженной колбасой и хлебом. Потом снег перестал; пушистый, нетронутый, он лежал на поляне легким ковром. «Как в сказке», — подумал Синев, а командир хмуро промолвил:
— Не было хлопот — купили порося.
Уже с первыми оборотами винта поднялась пелена взвихренного снега. Из молочного колодца, среди грозящих деревьев машина поднималась на ощупь; огонь фары не помогал, и командир ее выключил. Та секунда, когда внезапно исчез внешний успокоительный свет и в иллюминаторы заглянула серая мгла, запомнилась Синеву. Краем глаза он посматривал на рычажок дверного замка: перед вынужденной посадкой он был обязан открыть дверь, чтобы ее не заклинило при ударе и чтобы успели выскочить люди, но мысленно был в кабине летчиков, где командир с помощью ручек и педалей управления вслепую проталкивал по узкому колодцу огромную плоскость, сметаемую несущим винтом…
Через несколько дней Синев преспокойно сидел в кино и в ожидании сеанса высчитал, что площадь их полкового клуба немного меньше той, которую поднимал на своих плечах командир.
Да, зимой они разбогатели. Были построены и теплые казармы, и добротный штаб, и клуб, и было весело смотреть, как бульдозер стесывал их убогие землянки, — на том месте сейчас стадион. А к весне был заложен первый дом для семей офицеров.
Весна принесла много забот.
— Ты помнишь, подлец? — подпрыгнул Синев на своем стальном стуле, и все лопасти озорно помахали тонкими законцовками.
— Шуточки… — погрозил Синев. — Чуть не скормил меня рыбам. Помнишь?
…Их экипаж дежурил. Синев играл с командиром в шахматы, украдкой поглядывая на свой значок отличника — тяжеленький, с голубой и красной эмалью. Он появился у него недавно. Новый значок с золотым щитом и мечами сиял и на груди командира, и он тоже порой скашивал взгляд, только при этом хмурился.
За окном стоял туман — пора для дежурства благодатная. В такую погоду самое время играть в шахматы, читать книгу, а то и соснуть. Нет видимости — нет полетов…
Зазвонил телефон. Командир, не отпуская ферзя, взял трубку.
— Обед везут?.. Так вроде рано, — поднял сонную голову Воробьев.
Трубка говорила достаточно громко: солдат из какой-то части решил прогуляться по заливу, а льдину унесло. Надо искать.
— Иголку в сене… — протянул Синев.
— Человека в море, — поправил Воробьев.
— Взлет! — подвел итог командир.
Но не туман оказался врагом, а все тот же вихрь. Со скоростью урагана воздушная струя от винта била в небольшую льдину. Солдат упал на нее и не шевельнулся даже тогда, когда веревочная лестница сбила с него шапку. Шапку тотчас отшвырнуло в воду.
— Синев! С гамаком — на льдину, — приказал командир по радио.
Синев спустился на лед, положил мычавшего солдата в гамак. Когда Воробьев поднимал его, спеленатого, в машину, льдина треснула, и меньший ее кусок, на котором остался Синев, залила волна.
Синев упал в эту пенистую волну и впился ногтями в рыхлый лед. Спину и грудь лизнуло мертвым холодом, а в следующую секунду уже все тело было в воде. Вихрь забавлялся льдиной, как резиновой игрушкой, и она выскальзывала из-под вертолета и из-под пальцев Синева.
Вдруг ветер стих — машина отошла в сторону. Синев осмотрелся. Льдина показалась ему совсем крохотной; все же она держала его, и на том спасибо. Вертолет поднялся метров на тридцать, Воробьев опустил на тросе спасательный пояс, и через минуту Синев был в кабине.
Борттехник и штурман сорвали с него одежду, поделились своей, дали спирту, сунули
