на горизонте, но пятно это оказалось всего лишь синим, утренним леском. «Что ведь вышло, — недовольно мыслил Никитич, — расшевелить хотел… Черт бы тебя взял!» Никитич даже себе не признавался, что слова механика задели его за живое. «Тоже мне: добро… — злился он. — Видели вы это добро?.. Знаете, с чем его едят?! А что до меня, то жил я правильно: не убил никого, не ограбил. Не оклеветал…»
— Выходной завтра, надо понимать, того… упразднили, — нарушил тишину механик.
Сказал он это только потому, что не нравилось ему тягостное для него молчание командира. Он надеялся, что Никитич откликнется, помолчал секунду и добавил:
— Когда же жить будем?..
Никитич, выпросивший рейс на выходной день, подскочил в кресле как ужаленный…
— Вот тут вся твоя жизнь! — выкрикнул он механику в лицо и ткнул рукою в полик под ногами. — Вся жизнь! — повторил он и совсем уж ни к чему добавил: — Черт те что!..
И, уцепившись руками, потряс штурвалом. Зло потряс и дико, как трясут разве что врага, прижатого к земле, трясут, чтобы вынулась из него поганая душонка. Самолет мелко задрожал, противясь, автопилот вскрикнул сиреной и отключился. Второй пилот ловко подхватил штурвал…
— Сами виноваты, — глухо сказал штурман, — кто вас заставлял?
Он сказал это по внутренней связи, и Никитич, перевесившись через подлокотник и откинув занавеску, прокричал:
— Ты!.. Магнитофон все пишет!..
— Плевать я хотел на ваш магнитофон, — спокойно ответил штурман. — Что же теперь?.. Слова нельзя сказать, да?! И не кричите: двигатели встанут…
— Замолчать! — взревел Никитич и потише добавил: — Поговори мне!..
…Взошло солнце, красное и большое, оно помедлило какое-то время на линии горизонта и, оставляя тонкий слой облаков, тронулось вверх. На земле все еще таилась последняя темень, видно было, как туманы расползались по руслам рек, затекали в низины…
— Оно, конечно, советовать легче, — неожиданно задумчиво произнес Никитич, — но ты попробуй слушаться. Научись этому… А то что ж? Без году неделя — и с подковырками…
Механик кивал головой при этих словах, как бы говоря «Истинно так!», и жевал губами. А Никитич, помолчав, продолжил:
— Я-то ладно… но найдется такой, что рога скрутит!
— Не скрутит, — упрямо сказал штурман. — Не понимаю я: какая разница — я десять, вы тридцать лет отработали…
— Ой ты!.. Прыткий! — взвизгнул механик.
— Вам бы еще тридцать лет, и все бы осталось как есть, — закончил штурман.
— Какой однако… прыткий, — не унимался механик. Он вскинул глаза на Никитича, выискивая поддержку, и выругался по-немецки.
— Черти! — проворчал Никитич. — Слетаем, хоть толк какой-то, а дома еще насидимся. Налет, что карточные взятки, набирать надо…
— То-то вы и бегали вчера, — не удержался штурман. — Мне такие рейсы не нужны.
— Не нужны?! — переспросил механик. — Значит, тебе не нужны, а за всех не расписывайся. И горло не дери. Мне они ох как нужны!..
— Да будет вам, — добродушно, как на детей, проворчал Никитич, — разговор завели… У каждого свое, сколько людей, столько интересов. Что добро, что зло… Поди разберись в этом…
— Не прикидывайтесь, Никитич, — сказал штурман. — Вы-то знаете, где что лежит…
— Знаю!.. Как не знать! Один, к примеру, всю жизнь отлетал, а другой поотирался в штабе — «заслуженного» дали… А он и летать-то не умеет… Где же добро твое хваленое?!
— Мы летим — вот добро, а отирание… Минуту! — Штурман прислушался и тут же произнес: — Видимость пятьсот!
— Ага! Туман, — живо откликнулся Никитич. Казалось, он только и ждал, чтобы штурман напомнил об этом. — Тебя не поймешь: то лететь не желаешь, то добро у тебя… Ну да бог с ним! Сядем и откажемся от рейса…
— Как же, — штурман тихо рассмеялся. — Откажемся… Такого случая у вас еще не водилось.
— Не водилось! — подтвердил механик и опять тяжело выругался.
— Что делать, — весело пророкотал Никитич и кивнул второму пилоту: — Снижайся!
И второй пилот, обрадовавшись хоть какому-то действию, отключил рулевые машинки и ткнул самолет вниз. Порыжевшая масса лесов качнулась… Штурман доложил диспетчеру о снижении.
— Вас понял, снижайтесь, — ответил диспетчер, растягивая слова. — Запасной туманит… У нас пока… Триста!
Последнее слово он произнес быстро.
— Влипли, — тихо сказал второй пилот, а Никитич рассмеялся.
А бортмеханик, кинувшись к штурману, сбивчиво проговорил:
— Пойми!.. Одно слово — и меня нет… А куда я?.. Ты же знаешь!..
Штурман непонимающе глядел на него. Он высунулся чуть ли не по пояс из своей кабины и удивлялся смеху командира.
— Что будем делать? — тревожно спросил он.
— Садиться! — твердо сказал Никитич. — Все как всегда. — Он хотел сказать еще что-то, но передумал. — Все как всегда, — повторил он еще раз и ухватил штурвал.
Самолет вздрогнул и покачнулся, когда огромные лапищи ухватили за штурвал, как за уши, и покорился. И стремительно и ровно западал к земле. Вскоре он нырнул в пленку тумана, безликую, как экран перед началом кино… Пропал лес, солнце; все, что было с ними минуту назад, пропало бесследно. Остался один лишь туман. Тонкая пленка его напрочь отрезала от земли. «Надо было все же подождать, — торопливо подумал Никитич, — да уж что теперь…» Ему вспомнилось не то летное поле, не то ветхий какой-то аэропланишко, он хотел было подумать, но времени не было. «Туман!» — сказал Никитич сам себе, решительно хмыкнул и устремился к земле, как к спасению.
Михаил Кононов
ТЕПЛАЯ, ТЕПЛАЯ ВЕСНА…
Рассказ
Голос в трубке был тягучий, переходящий в задыхающийся шепот, как у героини старого заграничного фильма, когда она млеет в телефон:
— Милый, не вешай трубку, подожди! Хорошо, что ты дома, я так боялась… Я должна тебя предупредить; я не могла не позвонить, пойми!
Она еще немного подышала в трубку с нежным волнением и продолжала уже по-деловому, сбившись на свой обычный суховатый тон, а может быть рассчитав, что телефонным млением не пронять:
— У тебя сегодня тройной нулевой день; он раз в год бывает у всех. Помнишь, я тебе о биоритмах рассказывала, еще в Риге? Так вот. Я вчера твои ритмы просчитала, а сегодня Лариска на своем «бегемоте» проверила. Все сходится. Ты сегодня полный нуль — физическая, эмоциональная, умственная продуктивность — все на нуле. Только не обижайся, ты ни при чем, это природа. Как ты себя чувствуешь? Голова не болит?..
Я засмеялся, потому что понял: она просто встретиться хочет, чтобы все снова.
— Ты мне не веришь, да? Что ты молчишь? Обещай мне, что не выйдешь сегодня вечером из дому. Ни в коем случае, слышишь? И никаких серьезных дел, никаких решений. Японцы даже не пускают водителей за руль, когда у них нулевые дни, уже десять
