необъяснимая тревога: что-то менялось в отношениях между ним и Надей…
Возвратясь как-то в палату, он увидел на тумбочке кулек с апельсинами и записку: «Не говорите нашим, что я заходила. Полина Семеновна».
Потрясла, расстроила тогда эта записка, но не простые предшествовали ей и события…
Между прожитым и наступившим мартом был теперь год. Минул ровно год с их последней встречи. Наступивший март выдался редкостным. Перед сумерками в комнату доносилось весеннее оживление: детские крики, пронзительное воронье карканье, и где-то внизу во дворе слышался треск горящих поленьев или лежалого сушняка, но без дымного запаха и отблеска пламени. Треск от невидимого горения который вечер не утихал, он, наоборот, становился гуще и рождал некое неразгаданное чувство тоски и восторга.
Временами казалось, что в комнату и в самом деле откуда-то проникает запах костра и дыма. Михаил не выдерживал, шел открывать балконную дверь и смотрел вниз.
Ничто не пылало внизу, в сырой темноте, не горело ни возле дома, ни поодаль. Он понял: это были звуки воды. С крыш густо сыпалась капель, падала на землю с весенним напором, и этот звук создавал впечатление дружно горящего из сушняка костра, с таким же неподдельным и точным треском. И, не выгляни Михаил через балкон, вряд ли и узнал бы об этом.
С жемчужным весельем дробилась вода, лилась с накопленной силой, радостно сверкала, пролетая мимо балкона. От водяных этих звуков будоражилась кровь, путались мысли и невольно вздрагивалось от неясных, смутных желаний.
И среди запаха талого снега, среди нахлынувших впечатлений о прошлогоднем марте, среди творящегося весеннего обновления с ощутимой пронзительностью вдруг зазвонил телефон. В трубке молчали. Сердце часто забилось, хотелось выкрикнуть, выдохнуть в запотевшую в руках трубку: «Надя, ведь это же ты!..»
Но он ждал, когда отзовутся в трубке первыми. Трубку же положили. Могли звонить, конечно, и по ошибке, однако что-то подсказывало, нашептывало, что это была она: срабатывали те же позывные сигналы, возникшие в разгар их дружбы. От нетерпеливого ожидания они сработали и теперь.
Как хотелось увидеть ее сейчас с малышом на руках. Она ходит по комнате, под густой треск капели за окном… Поразмыслив, он решил: «Может, и к лучшему, что разговора не состоялось». От кого-то он слышал, что у кормящих матерей от волнения пропадает молоко. В этом случае виноватой была бы не она, а те сигналы, что подавали они друг другу. И по молчанию в телефоне он понял, что сила сигналов не иссякла и не ослабела, вопреки замужеству, она оставалась в их чувствах и памяти прежней.
…Не забыть ему и сухой осени — первой осени их знакомства. В судьбе и жизни его Надя встретилась первой, с кем было легко и раскованно и кто понимал его, как, может, не понимал иногда себя и он сам. Он помнил много стихов и романсов, отобранных и отсеянных неумолимым временем. Надя часто просила что-либо прочесть ей или напеть. И он пел, читал, а Надя впитывала то, что слышала, вбирала в себя, как росную влагу вбирает растение. Он делился с ней тем, чем жил сам.
— Мишутка, прочти еще… — просила она.
— «Молитву» хочешь?
— Нет, лучше стихи.
— «Молитвой» стихотворение называется.
— Тогда читай.
Он останавливался в тихом переулке или под деревом на бульваре и начинал читать: «Я, матерь божия, ныне с молитвою Пред твоим образом, ярким сиянием, Не о спасении, не перед битвою, Не с благодарностью иль покаянием, Не за свою молю душу пустынную, За душу странника в свете безродного; Но я вручить хочу деву невинную Теплой заступнице мира холодного. Окружи счастием душу достойную, Дай ей сопутников, полных внимания, Молодость светлую, старость покойную, Сердцу незлобному мир упования. Срок ли приблизится часу прощальному В утро ли шумное, в ночь ли безгласную — Ты восприять пошли к ложу печальному Лучшего ангела душу прекрасную».
С того времени, как у Мишки Минаева умерла мать, он думал о женитьбе. И все чаще казалось ему теперь, что Надя Колычева именно такая девушка, которая и нужна ему. Будь живой мать, пожалуй, порадовалась бы его выбору.
— У меня ведь жених есть, — заметила как-то Надя, словно угадала его сокровение. — В командировке он, в Африке, будет там два года.
Вначале и не поверилось, показалось розыгрышем обескураживающее ее признание. Женитьба на ней все же представлялась хоть и далеким, но вполне вероятным делом.
— Не обижайся, если расстроила. Ну, пожалуйста?
— Тебя, Надя, наверное, бог приметил.
— Выдумщик.
— Так говорят обычно о хороших и добрых.
— Хочешь, я поцелую тебя? — И, не дожидаясь ответа, вставала на цыпочки и целовала его.
Он вздрагивал от трепетной теплоты ее губ, обхватывал узкие худоватые плечи и притягивал к себе.
Позже действительно подтвердилось, что некий Витальчик, командированный за границу, и в самом деле ее жених. Но от этого он только крепче уверился, что замуж она все-таки выйдет за него, Мишку Минаева.
— Знаешь, — говорила она через несколько дней, когда он сделал ей предложение. — Знаешь, я бы, пожалуй, и пошла бы за тебя, да не уверена, что не уйду к Витальчику, когда вернется. Он ведь что говорил: «Если ты слово нарушишь, я потом все равно тебя уведу, где бы ни жила».
— Напиши, чтобы не обижался. Объясни, что так, мол, и так, встретила другого…
— Нельзя.
— Почему?
— Потому, что такое письмо убьет его. Представляешь, — повторяла она любимое свое словцо, — представляешь, написать за границу такое? Да он же с ума сойдет! Это жестокость.
В ответ он только вздыхал и выслушивал все до конца:
— Представь, с Витальчиком случилось бы что? Ведь я потом до конца дней себе не простила бы, да и какое счастье было бы у нас? Уж лучше так. Вернется он, и я все расскажу. Все как есть — пусть сам решает. Так будет честнее. Осталось немного.
О приезде Витальчика он больше не говорил. Разговор о нем в последний раз возник на квартире у Нади. За чаем, на который приехала и Полина Семеновна, мать Нади осторожно заметила:
— Хороший вы человек, Михаил. Но не обижайтесь на нас. Надя обещала Витальчику ждать, давала слово. Я, как мать, тоже обещала.
— Я понимаю… — всего и сказал он.
Полина Семеновна не вмешивалась. Она никого не осуждала и ни о чем не высказывалась в этой совсем необычной и одновременно же не новой житейской истории. Спокойно и рассудительно думала, что такие, как Михаил и Надя, нелегко сходятся, непросто расстаются и еще труднее забывают друг друга.
Она была единственной, кто догадывался, что Витальчик и сам в себе толком
