веру ничего не бери.
Они миновали обжитую часть парка, забрели в одичавшие чащи…
Утро встало под пение птиц. Поднявшееся солнце высветило верхушки елей, и незаметно глазу солнечные пятна сползали все ниже и ниже по веткам.
Они шли по лесу, перекликаясь. Бабушка брала крепкие боровички — на сушку, липкие веселые маслята с хвоинками на шляпках — мариновать — и все оглядывала зеленомшистые трухлявые пеньки — нету ли опят? Девочка охотнее всего собирала доверчивые сыроежки, они сразу бросались в глаза — красные, зеленые, белые шляпки с хрупкими пластинками с изнанки. Не раз приседала она в синем черничнике, пачкая пальцы зрелой мякотью, или перед тонким высоким стеблем с раскрытыми ладошками-листьями, держащими алую ягоду костяники.
И вот посветлел лес, расступился широкой поляной, окруженной колдовским двойным кольцом старых Белых берез.
Девочка подняла голову и растерянно выдохнула:
— Ба-а-буш-ка-а…
А бабушка ступала уже по простору теплой поляны в сотне шагов от девочки, радостно щурясь от солнца и света белых стволов, в расстегнутом ватнике, порозовевшая от неровного дыхания, с тяжелой корзинкой на локте, где боровички и маслята были рыхло присыпаны грудой коричневых тонконогих, не по времени ранних опят. Травы давно обсохли в кольце Белых берез, и радужное облако пыльцы висело над отцветающим простором. Солнце начинало пробовать свою силу, пахло нагретой землей и легким березовым духом… Девочка с облегчением дернула платок с разлохмаченной русой головки, решительно расстегнула дедов пиджак и бросилась вперед, вслед за бабушкой, в солнечный круг, весело заорав на белые неподвижные стволы:
— А-а-ааа!!
— Ах, дедушка, как жалко, что тебя не было снами, — печалилась внучка вечером. Они сидели за столом под желтым кругом лампы, они сидели и низали на нитки ломти белых, плотные, чистые, без единой червоточины. Листья старых кленов приникли к стеклам двух окон, там на узких крашеных подоконниках бегали синие тени, а третье окно было нежно-розовым от закатного ясного неба и торопливо цветущего «ваньки мокрого».
— Да нет, внука, плох я по грибы-то.
Он поглядел на свои худые, морщинистые руки, устало лежавшие на зеленой клеенке стола, и пальцы его, казалось, были неживого, зеленоватого оттенка.
— Деда, опенки-то взаправду хороши? — встрепенулась бабушка, быстро взглянув на девочку, и потянулась за новой ниткой.
— Да-а, хороши… — сказал дед.
— А хотите, расскажу сказку, — живо завертела девочка русой головкой, глядя то на встревоженную бабушку, то на опечаленного дедушку.
Они слушали детский торопливый голос и ладно работали: дед чистил грибы острым самодельным ножом и лезвием двигал ломти в бабушкину сторону, а та протыкала мякоть иглой, нанизывая их на суровую нить.
— Они жили долго и счастливо и умерли в один день, — скороговоркой отбарабанила девочка знакомую присказку и перевела дыхание.
Стало тихо, только старик постукивал ножом, да кленовые листья шуршали на ветру за стеклами. Пахло грибной прелью.
— Давай-ка в постель, устала, поди, за день, — поднялась бабушка из-за стола, — и ты, деда, давай укладываться.
…Девочка ткнулась лицом в длинноволосую русалку и пыталась рассмотреть ее еле видные в темноте печальные глаза.
— Одной не мед жить, сдашь корову, перебирайся на зиму в город к дочке, — строго и тихо наказывал дед.
Бабушка, скрипнув кроватью, сердито зашептала:
— Ты, старый, ума не нажил, до зимы и палкой не добросишь, неча загадывать. Еще и мне домовину сколотишь… Ой, лихо с тобой, лихо… Ой, лихо…
Бабушка всхлипнула, опять заскрипела кровать, и шепот стал совсем смутным. Девочка опустила ресницы, ее тут же окружили толпы разноцветных грибов, кустики лесных ягод, зелено-белые старые березы, и она мгновенно заснула, а проснулась оттого, что ее тормошила смеющаяся, дочерна загорелая мама с белыми крепкими зубами и ярко накрашенным ртом. Улыбающийся папа стоял рядом, тоже смуглый, с выгоревшими бровями, в новой полосатой рубашке.
Эта дождливая осень была на редкость длинной. В конце сентября небо помутнело, как запотевшее стекло, легкие частые капли стали стекать с него на хмурый город, не затихал их дробный стук и по ночам.
За завтраками в чистой кухне папа говорил теперь о старческой депрессии, о душевной травме ребенка, потом, когда недельные дожди насквозь промочили город, — про угнетение положительных эмоций, снижение иммунных функций организма. Наконец подморозило, посветлело от первых порош, и папа замолчал. Мама, подсев как-то к девочке на диван под сиреневый фонарик торшера, деликатно, щадя детскую психику, объяснила, что больше у них нет ни бабушки, ни дедушки.
— Они… — нерешительно сказала девочка, широко-раскрывая умные серые глаза.
— У дедушки был рак желудка, а бабушка умерла после него от гриппа, — сурово сказал папа, сторонник честной и прямой педагогики.
— В этом нет ничего страшного, — заволновалась мама, с укоризной взглянув на папу. — Все естественно, это закон природы. Мы, конечно, очень любили их, но ничего не поделаешь…
Она внимательно посмотрела на застывшую дочь, осторожно положила нежную ладонь на ее дрогнувшее плечо, чтобы привлечь ребенка к себе. Девочка недоуменно посмотрела на мать, на отца, все еще не понимая, что же изменилось вокруг и внутри нее.
Тут что-то слабо укололо девочку в грудь слева, — так иногда бывает у подростков, когда они растут и взрослеют.
Александр Гиневский
ПРИЕЗД ОТЦА
Рассказ
Стояла июльская жара. Листья на березах возле кочегарки, уже перетомившиеся, темно-зеленого цвета, вяло висели на побуревших черенках. Дышать было нечем. А здесь, в подвале, темном от копоти, еще того хуже.
Два кочегара Дорофеев и Мнацакян, голые по пояс, с лицами в грязных потеках, суетились у четырех печей.
Топили сланцем. Дверцы печей маленькие, и плиты камня приходится дробить ломом и колуном, прежде чем заталкивать в печь.
Распахивалась дверца, в печь кидалось несколько кусков, а мелкую крошку добрасывали уже совковыми лопатами. Тяги почти не было. Желтый густой дым душил своей ядовитостью языки огня. Но огонь все-таки брал свое. И тогда, сквозь щели от выпавших кирпичей, дым просачивался в помещение и столбами копоти тянулся к потолку.
Печи давно надо было ремонтировать, но, как обычно в таких случаях, не доходили чьи-то руки.
Кочегары работали молча. Изредка они выскакивали по ступенькам вверх, на улицу, где в тени стены стоял бачок с холодной водой, выплескивали друг другу на спину по кружке воды, блаженно растирались и спешили вниз к печам.
— Эй, негритосы, где вы тут?!
— Здесь, здесь!
— Дорофеев здесь? — Ефрейтор с КПП отмахивался от дыма, напряженно вглядываясь в мелькающие фигуры. — Ну, у вас тут!.. Как в преисподней!
— Чего тебе? — откликнулся Дорофеев.
— Дорофеев, отец к тебе приехал.
— Отец?.. — с трудом соображал Дорофеев. — Какой?
— Говорит,
