родной. Давай, давай. Покажись батьке. Только не в таком виде.
— А печи как же?..
— Ну, уж это не моя забота. — Ефрейтор закашлялся и выбежал из кочегарки.
К Дорофееву кузнечиком подскочил Ованес Мнацакян. Маленький, гибкий, с тугими шариками мышц на руках. В полумраке весело блестели его глаза.
— Коля! Ай, радость у тебя! А?! Отец приехал! Отец встречать надо! Иди, Коля!
Дорофеев что-то долго раздумывал. Мнацакян никак не мог понять, в чем дело.
— Зачем стоишь, Коля?! — потеряв всякое терпение, горячился Ованес.
— Ваня, — рассеянно произнес Дорофеев, — а печи?..
— Ай, дурак, ай, дурак! Какой печи?! Зачем печи?! К черту твоя печи! А Ваня зачем? А?! — И Мнацакян с силой толкнул Дорофеева в потную, скользкую спину. — Живо иди! Генерал Мнацакян приказывает!
Дорофеев вышел на улицу. Надо было умыться и переодеться.
Еще издали, у КПП, он увидел отца. Длинный, костлявый, отец, ссутулив узкие плечи, неподвижно сидел на маленьком чемоданчике прямо под солнцем. Он узнал сына только тогда, когда Дорофеев подошел совсем близко.
— Коля! Сынок! — Отец вскочил, схватив одной рукой чемоданчик, еще, кажется, не до конца уверенный в том, что не обознался. От резкого движения дырчатая шляпа, очевидно большая, съехала ему на лицо, закрыла глаза, и он, неуверенно сделав шаг вперед, подхватил ее другой рукой.
Дорофеев обнял отца и почувствовал его старческое тело, которое дрожало мелкой дрожью. От этого чемоданчик, не выпущенный из рук, ударялся о лопатку Дорофеева.
— Дай, отец… Дай сюда чемодан.
— Сыно-ок, свиделись… И не узнать тебя… — Углы серых, почти бесцветных глаз отца повлажнели. Он улыбался беспомощной, жалкой улыбкой, от которой еще глубже западали морщины над верхней губой. — Сынок. Жи-ив…
— А что мне? Живой. Ведь не война, отец. — Дорофеев все еще не мог побороть в себе неловкость за эту, так не по-мужски выплеснувшуюся радость отца.
А отец…
— Колюня, Колюня, как мы?.. Где б нам с тобой?.. Как там у тебя со службой? Может, доложить надо?.. Посидеть бы нам, поговорить…
Дорофеев взял отца под руку. Они вышли за ворота КПП, перешли дорогу. Там внизу, под откосом, было маленькое озерцо, заросшее по берегам бузиной и густым ивняком.
— Во, во! — обрадовался отец, увидев озеро. — Там и посидим в тенечке, да, Колюня? У воды славно. И часть недалеко. Совсем рядом. А начальство как?.. А то ведь, знаешь… Самоволки чтобы не получилось…
— Все в порядке, отец, не волнуйся. Ну чего ты?..
— Ну и хорошо! Ну и хорошо, Колюня.
Отец остановился, заглянул в лицо сына, положил сухую, жилистую руку ему на плечо, прижался к нему седой щекой.
— Колька, черт! Сын мой… Сколько же мы с тобой не виделись? Почитай, целую жизнь…
Да, давно не виделись.
Жили они когда-то семьей на Вологодчине, под Никольским Погостом. Дорофеев-старший работал в большом леспромхозе бухгалтером. Был уважаемым человеком. Правда, уважали его больше за строгий вид, немногословие и белую рубашку с черным галстуком. Последнее особенно имело значение. Управляющий, с утра до вечера мотавшийся по участкам, не вылезавший из промасленной телогрейки или куртки, выглядел как иной тракторист. Поэтому Дорофеева-старшего принимали иногда не за того, кем он был. Сам же он, разговаривая с новым человеком, не спешил внести необходимую ясность. Заходившие в конторку лесорубы как-то сразу терялись от одного его вида и начальственного выражения лица. В этом маленьком храме серьезных бумаг и канцелярского стола они не знали, куда деть свои огромные кулаки, и, смущенные этим, как-то угловато, не сразу, прятали их за спину.
Хозяин конторки уже давно не удивлялся трепету, с которым входили к нему. Наоборот, он был уверен, что быть должно именно так, что всякие иные отношения между подчиненными и начальником непременно отразятся на дисциплине. Все для того же надлежащего поддержания дисциплины он не сразу отвечал на приветствия вошедших, не сразу отрывался от бумаг. Выдержав паузу глубокой занятости, он неохотно поднимал голову, протягивал руку к арифмометру, рассеянно двигал его рычажками и наконец произносил:
— Ко мне?
После смерти матери Дорофеев-старший женился на другой. Поначалу в доме все шло, как при старой хозяйке. Дорофеев-отец возвращался с работы, как всегда, не спеша, держа в руке арифмометр. Арифмометр он почему-то в конторке не оставлял, хотя пользоваться им не любил, больше доверял простым счетам. Но, может быть, тут дело было в том, что люди, встречавшие его на пути, начинали думать, глядя на арифмометр (вряд ли счеты произвели бы такое впечатление): «И дома нет человеку покоя». Когда такое произносилось вслух, Дорофеев снисходительно улыбался — мол, ничего не поделаешь.
Но дома он не работал. Дома он расхаживал по комнатам все с тем же строгим лицом, о чем-то размышляя, недоступный для окружающих. Мать, пока была жива, делала по дому все сама, тихо и незаметно. Сосредоточенное лицо мужа внушало ей жалость, но она не решалась расспрашивать его о чем бы то ни было. Однако бывали дни, когда Дорофеев-старший, словно очнувшись от глубокого сна, вдруг замечал, что снег — да какой глубокий; что весна — грязь кругом непролазная; что хорошее лето нынче — яблоки уродились. Это были дни, когда он получал квартальную премию. Тогда, переступив порог дома, он поднимал над головой веер лотерейных билетов.
— Мать, — весело говорил он, потрясая новенькими цветными бумажками. — Ну! Не родись красивой, а родись счастливой! Пятьдесят билетов! Давай помогу выбрать!.. Нет, постой! Сама, сама… Веселее, дети мои! Колька! А ты чего насупился? А ну, давай! Десяток и на твой курносый нос. Ну, ну, не робей!..
— Ты бы, папка, тесу заказал. Вон крыша прохудилась, давно надо, — замечал Дорофеев-младший.
— Ну, нашел о чем говорить! Будет тебе тес.
— Знаю, как будет… — бубнил мальчишка, и мысли его не скоро возвращались к школьным урокам.
Раздав билеты, Дорофеев-старший ходил по комнатам, потирая руки. От волнения глаза его блестели, щеки покрывались румянцем. Весь он был восторг и нетерпение, словно полководец накануне великой победы.
— Не-ет!.. — горячо повторял он. — У меня система. Сис-те-ма! Быть того не может!.. Мы свое возьмем. «Волгу»-матушку! На меньшее не согласны!..
Еще совсем недавно Дорофеев-младший принимал эту мечту отца близко к сердцу. В своем воображении он видел большую блестящую машину, отец — за рулем, он — рядом. И катят они куда-то по широкой бесконечной дороге далеко-далеко.
Но однажды ему пришла в голову простая мысль.
— Папка, а где мы тут ездить будем? — спросил он. — У нас на лесовозе-то едва проедешь…
С тех пор он потерял всякий интерес к возможному чуду. И теперь, со смешанным чувством жалости к отцу и разочарования, смотрел на Дорофеева-старшего с затаенной болью
