Ознакомительная версия. Доступно 7 страниц из 45
– Пишу вам с великою верою, что вы в отношениях ко мне прежняя и то, что именуют меня государственным преступником и ссыльным, не поколеблет вашей веры в меня.
О воле грущу, но и в неволе есть утешение. Пробую лечить той самой свет-травой, о коей писал вам неоднократно. Результаты хороши. Особливо поддаются излечению головные страдания.
Хотел бы поделиться знанием сей травы с коллегами. Но где тут! Нет веры ссыльному. Был здесь проездом медик не русский – видно, кое-что прослышал про свет-траву, так я умышленно ему ничего не рассказал. Любят на готовеньком величаться.
Молю вас – перешлите через Г. В. хоть несколько строк, написанных вашей рукою. Это очень утешит меня в моем одиночестве.
Преданный вам…
Подпись разобрать было невозможно.
Федя и Маша долго молчали. Их взволновали новые доказательства существования свет-травы и чувства, высказанные в старом, полуистлевшем письме.
– Кто эта Арина Алексеевна? – наконец спросила Маша.
– Не знаю, – сказал Никита Кириллович. – Я и о Кузнецове ничего не знаю, кроме того что написано в этом письме.
– Как же попал к вам этот документ? – спросил Федя, не отрывая глаз от письма, еще и еще перечитывая строки.
– Письмо это несколько лет тому назад передал мне учитель, ему принесли ребята, а где они его раскопали – не знаю.
– Значит, Кузнецов почему-то не отослал этого письма? – не то вопросительно, не то утверждающе сказала Маша.
Никита Кириллович пожал плечами. Что же можно было сказать о том, что было сотню лет назад?
– Должно быть, не отослал, – задумчиво сказал Федя. – Надо Игорю показать эту бумажку. Знаете, что значит для него подержать в руках письмо столетней давности, тем более это?
– Покажем и подержать дадим, – слабо улыбнулся Банщиков. Он взял письмо и, словно от холода передергивая плечами, вложил его в конверт.
Маша видела, что ему стало хуже. Она встала, отобрала у него конверт, положила в ящик стола.
– Это все мы завтра посмотрим, обо всем поговорим, – сказала она, – а теперь, Федя, ты иди домой. Загляни, пожалуйста, к моей хозяйке и скажи, чтобы она не ждала меня. Я останусь здесь.
Федя послушно вышел, не прощаясь. Никита Кириллович был словно в забытьи. Ни слова Маши, ни уход Феди не вывели его из этого состояния.
Никита Кириллович спал.
В соседней комнате на кушетке сидела Маша. Бессонная ночь не вызывала утомления, она привыкла встречать рассвет у постели больных.
Она боялась пошевелиться и скрипом кушетки разбудить спящего. У дверей лежали еще с вечера сброшенные босоножки. Всю ночь она просидела в чулках, готовая в любую минуту неслышно подойти к больному. Но он спал спокойно, и Маша с удовлетворением прислушивалась к его ровному дыханию.
Это была самая короткая из всех ночей, которые она проводила без сна. До рассвета ей не хватило времени для размышлений. Думала она о себе, о Никите Кирилловиче, о своей любви. Она вспоминала себя подростком. Помнила, как одна подруга ее писала смешные письма мальчишке из соседнего двора, другая в пятнадцать лет целовалась с воспитанником ремесленного училища. А Маша до двадцати четырех лет не знала увлечений. Ее занимали не мальчишки, не юноши, а книги, учение, пионерская работа. Но вот пришла наконец любовь и, будто желая возместить потерянное время, захватила Машу с огромной силой.
Всегда увлеченная работой, Маша представляла себе любовь, рождающуюся только между людьми, связанными общим делом, общими интересами. Она думала, что полюбит обязательно врача, и в воображении ее вставал какой-то отвлеченный образ человека в белом халате.
Но случилось все по-другому. Влечение к Никите Кирилловичу она почувствовала, когда почти не знала его душевных качеств. А общее дело связало их гораздо позднее.
И Маша требовательно спрашивала себя в эту ночь: что же привлекло ее тогда к этому человеку? Неужели его физическая, мужская красота? И отвечала: «Нет. Не зная его, я угадала в нем человека большой души».
Ее вдруг охватила такая радость, что трудно было сдержать себя. Она могла признаться сейчас в своем чувстве самому Никите Кирилловичу или просто без всякого стеснения рассказать о нем Феде и даже Игорю.
Несколько раз Никита Кириллович стонал и вскрикивал, и Маша проворно вскакивала, бесшумно ступая на носки, подходила к дверям его комнаты.
На столе стояла лампа. Фитиль ее чуть горел, неровным светом освещая лицо спящего. Оно казалось строгим и чужим.
Как хотелось Маше, чтобы он проснулся сейчас, взглянул на нее, сказал бы ей что-нибудь… Но он спал. И она с глубокой нежностью глядела на него.
Она тихо отходила, осторожно садилась на скрипучую кушетку и снова начинала думать.
И хотелось ей сегодня же решить: или быть с ним, или уйти, не видеть его и обрести прежний покой.
Медленной, неслышной и вечной поступью своей пришел на землю и загорелся золотой летний день, стрелки стенных часов показывали половину девятого. Пора было отправляться на работу.
К Маше подошел Никита Кириллович – похудевший, обросший, но почти здоровый. Он порывисто взял ее маленькую руку в обе свои большие, и Маша, замирая от волнения, ждала, что сейчас он скажет ей то большое и важное, к чему подготовила она себя этой ночью. И в глазах, в подавшихся вперед плечах ее, во всем было это безмолвное ожидание.
Но он опустил ее руку и молча отступил. Сердце ее дрогнуло, она пошла к двери.
– Мария Владимировна! – позвал ее Никита Кириллович и, может быть неожиданно для себя, сказал: – Машенька!
Она остановилась в дверях и почувствовала, что ему почему-то трудно сказать ей о своей любви. Она подумала: «Это же условность, ждать признания от него первого».
Она оглянулась и увидела его сияющие глаза.
Потом она не могла вспомнить, что сказала ему. Он несмело обнял ее и неуверенно поцеловал. С этой минуты время в ее сознании остановилось. Но маленькая стрелка стенных часов со сказочной скоростью бежала к десяти. Маша со страхом смотрела на нее и… не могла уйти.
Второй день Банщиков был дома. На рыболовецком стане за него остался Пантелей Соркин.
Никита Кириллович работал над заданием, присланным институтом. С рассвета он сидел над учебниками у распахнутого окна, исписал несколько страниц тетради разборчивым, как у школьника, почерком.
К полудню он почувствовал, что устал, и начал ходить по комнате. Он думал о Маше, вспоминал разговоры и встречи с ней.
Первый раз он увидел ее в больнице у своей постели. Он обратил на нее внимание только как на врача. Потом он стал приглядываться к Маше, и она поразила его своей серьезностью и скромностью.
Теперь он постоянно думал о ней, вспоминал ее слова, движения, голос.
Кто-то стукнул дверью в сенях, и от неожиданности Никита Кириллович вздрогнул.
Вошла Катя, разносящая письма, завитая, в нарядном пестром платье, в новых туфлях.
– Здравствуйте, Никита Кириллович! – сказала она, игриво поглядывая на него.
– Здравствуйте, Катюша! – ответил Никита Кириллович. – С какими вестями пришла?
– Уж если почтарь, так обязательно с вестями? А может, просто так пришла?
– Ну, просто так ко мне ходить неинтересно. Человек я скучный. Времени на разговоры у меня нет.
Он сел и уткнулся в книгу.
– В самом деле, с вами не разговоришься! – Катя обидчиво скривила губы. – Иван Иванович звали вас. Из Гречишного представители приехали.
Катя помолчала.
– Еще Марию Владимировну звали, только они передать велели, что не могут из больницы отлучиться.
– Ты давно была у нее, Катя? – откладывая в сторону книгу и оживляясь, спросил Никита Кириллович.
– Только оттуда… Я пойду, Никита Кириллович, – все еще медлила уходить Катя. – Домой я на обед побежала, вот и зашла к вам.
Катя неохотно вышла, осторожно прикрыв за собой дверь.
– Сегодня в клубе танцы! Вы хоть бы раз заглянули! – с озорством крикнула она в окно.
Никите Кирилловичу не хотелось отрываться от работы, и он не спеша надел белую косоворотку и накинул на плечи пиджак.
Проходя мимо больницы, он через палисадник увидел Машу. Она стояла на крыльце с какой-то женщиной, взбалтывала бутылочку с лекарством и, прищурив глаза, рассматривала ее на свет.
Маша заметила Никиту Кирилловича, подняла руку и приветливо помахала ему. Никита Кириллович с большим трудом сдержал себя от желания подойти к ней.
– Да ведь работает, работает человек! – вслух сказал он сам себе.
Оттого, что он встретил Машу, ему стало радостно, и он подумал о ней с такой нежностью, на какую только был способен человек, полюбивший впервые и по-настоящему: «Солнышко! Свет от тебя и тепло!»
Он шел, то и дело оглядываясь. Черемуховые кусты скрыли Машу, и лишь сквозь зеленую листву проглядывала ослепительная белизна ее косынки.
Ознакомительная версия. Доступно 7 страниц из 45
