товарищ начальник. Причем это очень часто повторяется. Примите срочные меры. Терпение мое окончательно лопнуло. Родичева М. П.»
Некоторое время в трубке держалось молчание. Девушка примиренчески откликнулась первой:
— Ты думаешь, показывать это письмо?
— Кому?
— Отцу, кому же.
— Надо взвесить…
— Почему? Что тут плохого?
— Писалось оно, по-видимому, вслед за домашней ссорой, сгоряча. И студент унес заявление от матери. Он, мне кажется, просто не верит, что можно исправить отца таким образом. Он, пожалуй, надеется на что-то другое.
— На что же, по-твоему?
— Откуда мне знать, Лида.
— Но рассудил ты и разобрал прямо как следователь. Я, знаешь, подумала: в письме вчерашняя дата. Когда же оно тогда в портфель попало?
— Я повторяю, парень утром мог унести его. Вот тебе и разгадка.
— Ну, что еще скажешь? — спросила она, становясь прежней и со знакомым шелестом складывая бумагу обратно.
— Скажу вот что. Одним знания задаром даются: бери, да не хочу, а другим приходится их добывать, как вечернику Родичеву.
— Допустим, что так. А у меня, как ты думаешь? — с детским наитием тут же потребовала она ответа.
— Сама, сама берешь, — полушутя, полувсерьез ответил он.
— Спасибо. А письмо все-таки я решила отдать отцу.
— Заче-е-ем?
— Затем, что вдруг Родичев-старший опять придет пьяный? Я, знаешь, попрошу, чтобы папа с ним прежде поговорил. Для отца чужих бед не бывает.
Лида намеревалась что-то добавить, но в это время к ней вошла мать и требовательно попросила ложиться:
— Единственный свободный вечер и тот на телефоне сидишь!
Девушка не перечила, зная характер матери.
— До завтра… — успела шепнуть она. И трубка зачастила прерывистыми гудками.
Поздний звонок встревожил его.
— Не могу заснуть, — услышал он голос Лиды. — Я потому проверяла чужой портфель, что подумала, а вдруг это случилось бы с моим сыном? Вдруг он попал бы в такую ж беду? Думаю вот, думаю. И как-то не могу заснуть. Дай, Игорь, мне слово…
— Слово?
— Да.
— Какое?
— Если когда-нибудь будешь растить ребенка, пообещай рассказать о нашей находке, об этом чужом портфеле. Ну, обещай же, обещай, чтобы я спокойно заснула? Я жду.
И она впрямь ждала, пока он не ответил.
ЛИЧНАЯ КНИЖКА
О память сердца! ты сильней
рассудка памяти печальной…
К. Н. Батюшков
В томительно жаркий день с синевой в вышине и белыми облаками я отправляюсь на пустынное сельское кладбище, заросшее березняком, вездесущей крапивой, ольхой и густым малинником. Окружают и стерегут они покой на песчаном бугре, где видны деревянные и металлические кресты за ветхими скупыми оградами.
Я хожу между ними, пытливо разглядывая осевшие, запущенные могилы. Время словно бы замедляет здесь течение вечности. На кладбище мне хочется постигнуть когда-то неуясненное и забытое, понять покой окружающего. И в этом постижении на время слиться самому с безбрежностью неба и далей.
Не знаю, доводилось, ли другим ощущать нечто подобное, но, с тех пор как я обнаружил л и ч н у ю к н и ж к у, мне хочется чаще брести через прогретую рожь полевой дорогой, той самой, что ведет к забытому сельскому кладбищу. Сухих жарких дней в полусеверном лете выпадает немного, и зимой вечерами я осмысливаю их в своей городской квартире.
Кольца деревьев, как полагают, это память, прожитые деревом годы. Собственная же моя память чем-то похожа на эти кольца. Любое из воспоминаний — то же кольцо: кольцо памяти на обнаженном срезе.
1
Волновала меня только медаль, медаль матери, которую хотел я найти во что бы то ни стало, увезти с собой как гордость и славу всей нашей большой семьи. Из-за медали я и переживал. И, как выяснилось, не зря. Не скрою, в детстве, случалось, любовался я ею и тут же прятал почему-то обратно. Вероятно, потому, что в ту пору были больше в почете фронтовые ордена и медали.
Но теперь-то я точно знаю, медаль матери-героини даже в наши дни имеют немногие. Так мало, так редки они, что встретить в последние годы с подобной наградой женщину среди знакомых мне ни разу не довелось. Зато сколько видел я их мальчишкой: в городах, деревнях, поселках и даже на своей улице, на которой почти бок о бок по соседству жили две матери-героини. И лишь через годы, через прожитые десятилетия оценил я наконец и эту награду…
Медали я не нашел. Не веря поначалу в ее пропажу, я по наивности долго перебирал содержимое сундучка за печкой и ящиков фанерного шкафа.
В опустевшем доме награда не залежалась. Но я не досадовал о потраченном времени, потому что обнаружил другое. Я нечаянно отыскал «Личную книжку матери», по которой мать в послевоенные годы получала пособие на детей. Волнуясь, листал ее и дивился, что не помнил, не предполагал даже о ее существовании. Неловко и грустно, а точнее, непростительно было не знать о ней…
С другой же стороны, я словно бы напал вдруг на редкую находку, которую не видел ни у кого из своих друзей. Пожалуй, оно так и было. Книжка что-то напоминала, и я вначале не мог понять что.
Но потом как-то разом вспомнил.
Поистершаяся, со ржавой скрепкой и без последней страницы, «Личная книжка матери» по виду походила на книжку сберегательных вкладов. Она была из той же бумаги. Но только по виду. И не более.
Материнская книжка была с иным совершенно счетом.
Счет в ней открывали дети.
Чьей-то старательной рукой аккуратно были вписаны в книжку имена сестер и братьев. И сбоку каждого — два поясняющих кратких слова: «п р и м а т е р и».
А вот и собственная ее роспись на первой странице, крупная, как у первоклассницы, выведенная рукой, не привыкшей держать перо. На той же странице и государственный герб с тремя буквами НКФ, возможно обозначавшие — Народный комиссариат финансов, а может, и что-то иное. Там же рядом и типографский номер самого документа АА827606, и текст положения о книжке: «Ежемесячные пособия многодетным матерям выплачиваются со второго года рождения ребенка до достижения им пятилетнего возраста…»
Прочитав, я нескрываемо удивился: а первый? Разве легок он после родов, сплошь состоящий из тревог, недосыпаний, забот?
Нечто значимое, по-видимому, заключалось в возрасте от двух до пяти, если взят он в расчет. Что же уцелело от него в моей, теперь уже взрослой памяти?
Вначале почему-то представилось детство самой матери. Именно о нем однажды случайно узнал я из сбивчивых, коротких материнских рассказов. Россыпью разорванных цветных бусинок видятся они мне сейчас. Я пытаюсь их собирать и нанизывать на нить памяти.
* * *
Зимой ездят в деревню редко, разве что по особому случаю. Но мне как-то
